Россия в красках
 Россия   Святая Земля   Европа   Русское Зарубежье   История России   Архивы   Журнал   О нас 
  Новости  |  Ссылки  |  Гостевая книга  |  Карта сайта  |     
Главная / История России / Русская эмиграция / ВИДНЫЕ ДЕЯТЕЛИ РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ / Иван Ильин. Андрей Крымзин / Иван Ильин и пражские меценаты журнала "Русский колокол". Евгений Фирсов

 
Рекомендуем
Новости сайта:
Дата в истории
Новые материалы
 
 
Оксана Бабенко (Россия). К вопросу о биографии М.И. Глинки
 
 
 
Главный редактор портала «Россия в красках» в Иерусалиме представил в начале 2019 года новый проект о Святой Земле на своем канале в YouTube «Путешествия с Павлом Платоновым»
 
 
 
 
Владимир Кружков (Россия). Австрийский император Франц Иосиф и Россия: от Николая I до Николая II . 100-летию окончания Первой мировой войны посвящается
 
 
 
 
 
 
Никита Кривошеин (Франция). Неперемолотые эмигранты
 
 
 
Ксения Кривошеина (Франция). Возвращение матери Марии (Скобцовой) в Крым
 
 
Ксения Лученко (Россия). Никому не нужный царь
 
Протоиерей Георгий Митрофанов. (Россия). «Мы жили без Христа целый век. Я хочу, чтобы это прекратилось»

 
 
Павел Густерин (Россия). Россиянка в Ширазе: 190 лет спустя…
 
 
 
 
 
 
Кирилл Александров (Россия). Почему белые не спасли царскую семью
 
 
 
Протоиерей Андрей Кордочкин (Испания). Увековечить память русских моряков на испанской Менорке
Павел Густерин (Россия). Дело генерала Слащева
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Мы подходим к мощам со страхом шаманиста
Борис Колымагин (Россия). Тепло церковного зарубежья
Нина Кривошеина (Франция). Четыре трети нашей жизни. Воспоминания
Павел Густерин (Россия). О поручике Ржевском замолвите слово
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия).  От Петербургской империи — к Московскому каганату"
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Приплетать волю Божию к убийству человека – кощунство! 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). "Не ищите в кино правды о святых" 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). «Мы упустили созидание нашей Церкви»
Алла Новикова-Строганова. (Россия).  Отцовский завет Ф.М. Достоевского. (В год 195-летия великого русского православного писателя)
Ксения Кривошеина (Франция).  Шум ленинградского прошлого
Олег Озеров (Россия). Гибель «Красного паши»
Павел Густерин (Россия). О заселении сербами Новороссии
Юрий Кищук (Россия). Невидимые люди
Павел Густерин (Россия). Политика Ивана III на Востоке
Новая рубрика! 
Электронный журнал "Россия в красках"
Вышел осенний номер № 56 журнала "Россия в красках"
Архив номеров 
Проекты ПНПО "Россия в красках":
Публикация из архивов:
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг. 
Славьте Христа добрыми делами!

Рекомендуем:
Иерусалимское отделение Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО)
Россия и Христианский Восток: история, наука, культура





Почтовый ящик интернет-портала "Россия в красках"
Наш сайт о паломничестве на Святую Землю
Православный поклонник на Святой Земле. Святая Земля и паломничество: история и современность
 
ИВАН ИЛЬИН И ПРАЖСКИЕ МЕЦЕНАТЫ ЖУРНАЛА «РУССКИЙ КОЛОКОЛ»

Иван Александрович Ильин
Иван Александрович Ильин

Иван Александрович Ильин (1883-1954) – ведущий представитель русской интеллектуальной элиты в диаспоре. Как ученый-философ он сформировался в дореволюционной России, получив блестящую подготовку в Московском императорском университете, окончив его в 1906 г. В 1910-1912 гг. состоялась его довольно длительная научная стажировка, как И.А.Ильин сам позже писал в своей биографии, «в Германии (Гейдельберг – у Виндельбанда, Ласка, Еллинека, Геттинген – у Гуссерля, Берлин – у Зиммеля) и во Франции. С 1912 г. работаю в качестве доцента и профессора. 1918 – высшую академическую степень получил за двухтомное сочинение «Философия Гегеля как учение о конкретности Бога и человека».[1] Так что известность к нему пришла еще на родине, незадолго до его принудительного изгнания большевиками за границу в 1922 г. В биографии Ильин подчеркивал, что в 1917-1922 гг. неоднократно подвергался арестам советской властью «в ходе тяжелой борьбы за отечественную культуру и достоинство».[2] Несмотря на постоянные преследования, ученый и не помышлял об эмиграции. Однако в 1922 г. смертный приговор ему был заменен высылкой и лишением гражданства. Так что, Ильин был насильно оторван от родной земли и вместе с цветом  русской  интеллектуальной мысли был  выслан на пароходе в сентябре 1922 г. Позже, часто обдумывая все тот же вопрос: «Следовало оставаться или уходить?», он считал: и уходить, но для борьбы, и оставаться – но также для борьбы. В этой решимости проявилась натура ученого, всю свою жизнь отвергавшего любые проявления тоталитаризма. И.А.Ильин был убежден, что насильная высылка вовсе не значит разрыв с родиной. По его мнению, понятие родины не исчерпывается лишь местом пребывания в данный момент и патриотизм не питается одной повседневностью быта.[3]

Не случайно, что в эмиграции (сначала в Германии, а с 1938 г. – в Швейцарии) И.А.Ильин становится своеобразным идейным вождем русской интеллектуальной диаспоры. Катастрофический для судьбы России 1917 год Ильин рассматривал в тесной связи с судьбами всей современной общеевропейской и мировой культуры. Его известные труды программного характера (ныне, наконец, доступные также и в России) отличаются необычайной глубиной, взвешенностью и трезвостью суждений, самоотверженным служением демократическому социуму в интересах будущего России. Стержневым моментом всей его жизни можно считать борьбу за достойное будущее России и за отечественную культуру. В этом отношении его идеи находили понимание и отклик в широких кругах русской эмиграции, хотя нельзя сказать, что тогда он был до конца понят в целом все же ограниченной эмигрантской средой, слишком увлеченной идеями евразийства. Только в настоящее время по заслугам признается его дар политического прогноза, предвидевшего перспективы развития как России, так и Европы. Его концепция духовного обновления, сформулированная в вышедшей в 1937 г. в Белграде работе «Путь духовного обновления», а затем развернутая в трудах, составивших уже после кончины 2-х томное издание «Наши задачи. Судьба и будущее России» (1956), отнюдь не случайно плодотворно служит современной России. Культуру человеческого духа, творческую идею, духовное обновление Ильин считал важнейшей предпосылкой для выхода из кризиса не только России, но и человечества. Его социально-политическая концепция утверждала естественность частной собственности и необходимость общественного служения.

В ряде своих последующих работ Ильин выступил за преодоление формальной демократии, за торжество творческой демократии применительно не только к России. Он сформулировал, находясь в диаспоре, три кита творческой демократии – понимание свободы и правильное ее использование, высокий уровень правосознания и хозяйственная (материальная) самостоятельность граждан.

Весьма удачную характеристику книги И.А.Ильина о Гегеле, которую во многом можно распространить на всю систему взглядов ученого, дал философ А.Гулыга: «Эрудиция его безупречна, а самостоятельный ход мысли оригинален и увлекателен. Ильин – не гегельянец (никогда им не был), ему видны упущения великого немца..., метода, согласно которому истина постигается системой категорий... Для Гегеля важно было осознание свободы, для Ильина – ее реализация в жизни индивида. Сначала быть, потом действовать», и только потом «философствовать».[4]

Испытав на себе реальности послеоктябрьской России и межвоенной Германии, И.Ильин четко сформулировал сущность тоталитарного строя как расширяющего вмешательство в жизнь граждан и подвергающего их деятельность принудительному регулированию. Если обычное правосознание исходит из предпосылки все незапрещенное – позволено, то тоталитарный режим – из другой: все непредписанное запрещено.[5]

Во всей своей глубине и многогранности, с новой, необычной стороны Ильин-интеллектуал предстает как борец и человек в своих письмах  пражским меценатам – чете Надежде и Карелу Крамарж. Эти письма (около 40) были выявлены мной в Архиве Национального музея в Праге и впервые были опубликованы в журнале «Россия XXI» в 1997 году (№№ 5-6, 7-8).

Они позволяют углубить анализ гражданских, политических и историософских воззрений этого мыслителя европейского уровня.

Чете Крамарж, Карелу Петровичу и Надежде Николаевне, как бы символизировавшим чешско-русскую взаимность своим происхождением, щедрым меценатам русской культуры в эмиграции, России есть, за что отдать низкий поклон. Именно ими, к тому же людьми состоятельными, раньше всех был услышан крик души многих русских беженцев – ученых, политиков и деятелей культуры. Ведь именно Прага 20-х гг. стала средоточием русской интеллигенции в эмиграции.

И сотни писем с неотложными просьбами и словами искренней благодарности, бережно сохраняемые поныне в архивном наследии семьи Крамарж в Архиве Национального музея в Праге, подтверждают их щедрое меценатство. Хотя бы частицу душевных слов благодарности и сердечной признательности Крамаржам стоит сразу же привести. Вот что писал, в частности, высланный большевиками в 1922 г. вместе с И.А.Ильиным и другими видными представителями русской интеллигенции известный публицист Александр Изгоев, несколько лет проживший в Праге: «Почти четырехлетнее пребывание мое в Чехии убедило меня, что благо Вашей и моей родины неразрывно связано одно с другим. Где бы я ни очутился, навсегда сохраню память о славянской державе, приютившей русских изгнанников, и ее государственном человеке, поддержавшем в нас в минуты упадка веру в Россию».[6]

В другом своем письме тот же Изгоев вновь подчеркивал значение Крамаржа для всей русской эмиграции: «Когда-нибудь историк разберет, как это случилось, что Вы, европейски образованный чех (К.Крамарж – Е. Ф.), впервые в зрелом возрасте посетивший Россию, ощутили ее. Как свою вторую родину, почувствовали всю неизъяснимую прелесть и высокое духовное напряжение ее общественной жизни и, оставаясь великим чешским патриотом, стали в то же время таким близким русским, своим для них человеком. Трудно русскому человеку, попавшему теперь за рубежом в положение «без-отечественного субъекта» говорить об этих предметах. Но в каждом из нас живет неистребимая вера, что Россия будет. А с этой верой неразрывны любовь и уважение к Вам, единственному крупному государственному деятелю Европы, который ни на минуту не изменил России, но до конца пребыл ей верен... Что русские Вас горячо любят и считают своим, это не надо доказывать. Они только бессильны теперь чем-либо, кроме слов, выявить свои чувства. Несомненно, что для славянской взаимности, которая выйдет же из своего нынешнего параличного состояния и снова обнаружит творческую силу, Вы сделали больше, чем кто-либо другой из славянских деятелей...»[7]

К.П. Крамарж
К.П. Крамарж

Карел Крамарж был целеустремленный и несгибаемый человек. Родился он в предпринимательской семье. Получил блестящее юридическое образование и к 90-м гг. XIX в. стал, наряду с Масариком, видным деятелем прогрессивного течения в младочешской партии. Россию он посетил впервые в 1890 г. и затем приезжал сюда неоднократно. В 1908 г. по инициативе К.Крамаржа в Москве было создано Общество славянской культуры, а в Петербурге – Общество славянской науки. В обоих он принимал активное участие, выступая с докладами. Будучи (с 1891 г.) депутатом австрийского парламента, поначалу Крамарж придерживался линии на систематическое упрочение всех сфер жизни чешского народа в рамках монархии. В годы I мировой войны Крамарж – один из лидеров внутреннего антиавстрийского движения Сопротивления русофильской ориентации. Разрыв с монархией означал выдвинутый им проект создания союза славянских государств с ведущей ролью России. В мае 1916 г. по обвинению в измене монархии он вместе с другими чешскими деятелями подвергся аресту. Процесс длился до середины 1916 г., Крамарж был приговорен к смертной казни. Спасением для него стала кончина престарелого императора Франца Иосифа. Вступивший на престол его преемник Карел заменил смертный приговор Крамаржу на 15 лет лишения свободы, а затем в результате амнистии в июле 1917 г. Крамарж был освобожден. Этот нашумевший тогда процесс был олицетворением гонений против всего чешского народа. В 1918 году Крамарж был избран председателем Национального Комитета в Праге, а после создания независимой Чехословакии в октябре 1918 г. стал первым премьер-министром страны и был им до середины 1919 г. И впоследствии Крамарж оставался видным государственным деятелем ЧСР, возглавлял сильную вначале партию национальных демократов, представлял в парламенте интересы промышленно-финансовых кругов. На парижской мирной конференции в 1919 г. Крамарж возглавил делегацию Чехословакии. В Париже он подтвердил верность своей ориентации на Россию и высказывал надежду, что та недолго будет советской. На переговорах с белой эмиграцией он выступал за создание армии в целях активной интервенции, убеждая союзников в ее неотложной необходимости. Его линия в этом вопросе расходилась с официальной, представляемой президентом республики Т.Масариком и министром иностранных дел Э.Бенешем. Вместе с русским послом в Париже Маклаковым Крамарж даже предпринял осенью того же 1919 г. турне в Крым и Ростов к Деникину, предложив тогда свой вариант проекта конституции новой демократической России. Крамарж считал (и писал об этом президенту республики), что чехословацкие легионеры не должны возвращаться на родину восвояси, а должны в первую очередь помочь возрождению России.

В январе 1920 г. Крамарж писал: «Обстоятельства изменились, но моим глубоким убеждением остается, что Россия воскреснет. Россия возродится! Быть может, позже, чем мы ожидали, но возродится непременно...»[8] Главную роль в процессе возрождения сильной России он отводил русской эмиграции, оказывая ей всевозможную поддержку.

Олицетворением России для Крамаржа по-прежнему являлась его русская жена Надежда Николаевна. Она была из старинного богатого купеческого московского рода Хлудовых. В первом браке состояла с известным промышленником Абрикосовым. Бракоразводный процесс с Абрикосовым из-за множества формальностей и препятствий затянулся, и лишь в 1900 году Карелу и Надежде удалось скрепить свою пылкую любовь браком.

Дела Крамаржей в ЧСР (а когда-то и в России) шли успешно.

Надежда Николаевна была человеком больших знаний, широкого кругозора и большой души. Обладала она и удивительно стойким характером, что особенно проявилось в годы преследований мужа и в Первую мировую войну. Письма Крамаржа Надежде Николаевне отовсюду, где бы он ни находился, свидетельствуют, что он посвящал ее во все и большие (в том числе государственно-политические), и малые дела и часто искал у нее совета и поддержки.

Хотя из писем И.А.Ильина лишь единицы, как мы видим, были адресованы непосредственно Карелу Крамаржу, вся обширная содержательная переписка с Надеждой Николаевной предназначалась и для него. В каждом письме – обязательный привет Крамаржу от Ильина. Нет сомнения, что все его письма внимательно прочитывались и Крамаржем, и не случайно поэтому, что весь блок ильинских писем хранится в фонде К.Крамаржа в Архиве Национального музея в его общей корреспонденции.

Надежда Николаевна, по меткому суждению И.А.Ильина, относилась к когорте не только сильных, но и благородных натур. Он писал с признательностью: «Меня трогает Ваше живое и глубокое сочувствие моему жизненному служению. У меня так мало радостей от него, и, напротив, так много неприятного и опасного, что идущие от Вас лучи меня просто утешают. Я не верю, что жизнь строится случайностями. Не случайно (хотя и неожиданно) мне были даны в жизни эти лучи, идущие от Вас; не случайна была и их внешняя форма выражения...»[9] Эти слова глубокой благодарности, высказанные Ильиным в 1935 г., были как нельзя вовремя, в следующем году Надежды Николаевны не стало.

Их личное знакомство, видимо, относится к 1927 г., к периоду лекционного турне И.А.Ильина в Прагу. Их контактам, бесспорно, содействовал и любимый двоюродный брат Ильина – Василий Сергеевич Ильин, который жил после эмиграции в Праге. В.С.Ильин был известным и талантливым биологом, он работал вместе с видным чешским ученым профессором Богумилом Немецем. Дружба И.А.Ильина с Надеждой Николаевной и Карелом Крамаржем продолжалась практически до кончины его щедрой покровительницы в борьбе и всех научных начинаниях (1936 г.). К.Крамарж пережил ее всего на год.

В письмах Надежде Крамарж И.А.Ильин четко сформулировал свое кредо в диаспоре: «Я поставил перед собою задачу – служить России и только России. Не лицам, не кружкам и не партиям. Печатать о том, что всего нужнее России – сейчас, сию минуту (для боевой борьбы), и на сто лет вперед (обновленный лик России)».[10]

Исходя из этих установок, он разработал программу издания качественно нового журнала в диаспоре под названием «Русский колокол». Этот журнал издавался им в 1927-30-х гг.[11] именно при безвозмездной финансовой поддержке Крамаржей. Щедрая помощь этой благотворительной четы зачастую буквально спасала и самого слабого здоровьем ученого в самые критические в материальном отношении моменты несладкого эмигрантского бытия.

В письме Надежде Крамарж от 22 апреля 1928 г. он так писал: «В одиноком и сосредоточенном углублении вырабатывал я программу журнала, тон его, необходимые темы и списывался с сотрудниками. Это было как раз летом (1927 г. – Е.Ф.), когда я писал Вам о необходимости мне одиноко посидеть в колодце: надо было сверить замысел, силы, расчистить горизонты и отстояться».[12] Для этого Ильин удалился подобно анахорету-пустыннику на несколько месяцев от мирской суеты. Именно в этом уединении, по словам Ильина, находишь себя, свою идею и свое служение, измеряешь их одобрением и неодобрением человеческим, а судишь себя большим мерилом. Как ему не хватало тогда маленького родового именьица в Тульской губернии, отобранного после революции, где ученый из года в год с 1 мая по 1 октября уходил в «колодезное уединение». «Это духовно необходимо – не быть на глазах ни у кого; тогда только начинаешь чуять себя на глазах у Бога и чуешь, как око Его смотрит на тебя и чего оно от тебя хочет».[13]

Спасительным пристанищем в момент уединенной разработки программы «Русского колокола» стал тогда, по всей видимости, юг Франции. Главной целью журнала, как уже подчеркивалось, было служение будущему России. В тот исторический отрезок времени издание было призвано поднять дух русской интеллектуальной диаспоры, находившейся в критическом состоянии, и способствовать сохранению исторического и национального самосознания эмиграции. Как и большинство его современников, Ильин не сомневался в том, что будущность народа во многом определяется уровнем его национального самосознания.

«Русский колокол», первый номер которого вышел 22 сентября 1927 г., Ильин по праву считал своим детищем. Он с радостью сообщал Н.Крамарж, что журнал пошел и пошел лучше, чем можно было надеяться. Хотя его не удовлетворяли итоги с распространением в Чехословакии и в США, где не были еще найдены связи. Ильин был намерен специально приехать в Прагу, чтобы организовать там кружок друзей «Русского колокола», как это уже было сделано в Париже и Берлине. По данным на апрель 1928 г. твердый тираж журнала, по свидетельству редактора-издателя профессора И.А. Ильина, составил почти тысячу экземпляров, тем самым, превысив тиражи самых известных и уже распространенных среди эмиграции журналов. Ильин своим профессиональным и ответственным отношением стремился достичь того, чтобы издания не старели с течением времени. «Именно поэтому, – писал Ильин, – я отрываю их от всего эмигрантски-злободневного, местного, не имеющего общего значения. «Русский колокол» войдет благодаря этому в ту волну зарубежной печати, которая будет утолять первый голод внутренней России после падения большевиков».[14]

Будучи редактором и главным вдохновителем журнала, Ильин считал немаловажным обеспечение духовной свободы, как авторской, так и редакторской. Он ни на минуту не сомневался в том, что делает главное и верное дело. Основным запасным капиталом коллектива интеллектуалов, объединенных вокруг фигуры философа И.Ильина, были вера и воля, известные одному Богу. «Никто и не подозревает, какую работу я несу по «Колоколу». Каждую статью (и чужую) рожаешь месяцами в заботах, в мучительном чувстве ответственности, в отшлифовании формы. Меньше всего работы с И.И.Лаппо и с В.Ф.Гефдингом», – сообщал И.Ильин в одном из своих писем из Берлина.[15] В журнале «Русский колокол» перу В.Ф.Гефдинга принадлежит, например, статья «Единение и раздор», И.И.Лаппо поместил  в нем целую серию статей «Великие строители России», а известный писатель и близкий друг Ивана Ильина И.С.Шмелев – свою работу «Как нам быть? Из писем о России». Добавим, что И.С.Шмелев посвятил свою великолепную книгу «Лето Господне», изданную в Белграде в 1933 г. именно И.Ильину, доставив своему другу немало радости и утешения. Для Ильина шмелевский подарок стал олицетворением замоскворецкой православной Москвы и всей России с ее идиллическим православным календарем.

Более развернутое научное осмысление концепции «Русского колокола» предстоит сделать в дальнейшем. Но без сомнения можно сказать, что такие работы самого И.Ильина в журнале, как «Идея национальной науки (в честь 175-летней годовщины Московского университета)», «О русской интеллигенции», «Живые слова Петра Великого» и др., по глубине авторских оценок и наблюдений составляют, бесспорно, лучшую частицу всего творческого наследия этого ведущего русского интеллектуала в диаспоре.

Как подчеркивал Ильин, ему требовался запас упорной воли и бодрого оптимизма, чтобы пробивать стену эмигрантского утомления, безразличия или развлеченности. Его отличало исключительно требовательное отношение к своему писательскому долгу: «Дело в том, что я строг к своим писаниям и мне нередко кажется, что почти все уже написанное мною – слабо; и что надо написать заново; иногда это чувство приобретает оттенок настоящего педантизма и ригоризма; и тогда душа проникается отвращением и стыдом – по отношению к написанному. Это полезно и даже больше того: это значит, что меряешь себя большим мерилом; что душа попала в Божий луч, а он всегда требует от нас самого лучшего. Но о «полезности» думаешь только потом, а пока только переживаешь остро свою несостоятельность».[16]

Не следует забывать, что в творческом отношении берлинский период[17] жизни Ильина был весьма напряженным, «Русский колокол» не был единственным предприятием ученого. Он являлся одним из создателей Русского научного института и был долгое время деканом и одновременно профессором этого известного центра русской культуры в диаспоре. Интенсивно продвигалась его научная работа как философа. Об этом свидетельствует солидный по своему объему перечень сочинений, сделанный самим И.Ильиным еще в середине 20-х гг. для берлинского Комитета помощи русским литераторам и ученым. К этому времени на немецком языке вышли его «Право и сила. Методологический анализ», «Философия Гегеля», «Большевизм и кризис современного правосознания». Кроме того, среди еще неопубликованных работ значились «Об истории этики», «История греческой философии», «Философия немецкого идеализма», «Философия религии», «Правовое сознание», «Логика» и др.[18] Бесспорно, что философ И.Ильин был одним из наиболее продуктивных интеллектуалов русской диаспоры, продолжавшим творить, несмотря на огромные все возраставшие трудности. Ученому, как никогда, помогала уверенность в правильности избранного пути, он продолжал основное служение в диаспоре как «стойкий оловянный солдатик».[19]

Из переписки очевидно, что в 30-е гг. в связи с политическими переменами в Германии трудностей (и не только материальных) стало прибывать. Ему удалось выразить тяжкую судьбину интеллектуала в диаспоре, живущего исключительно литературной работой, и атмосферу эмигрантского бытия в письме из Берлина в конце марта 1931 г.: «А у нас тут все трудно и томительно. Как устал я жить среди чужих людей, борясь с их гибельными, тупыми и злыми воззрениями! Иногда устаешь так, что кажется — устал вообще жить, и что ни мыслей, ни радостей вообще больше не будет, и что весь Запад обречен на провал и порабощение. К сожалению, писать об этом трудно; да и кому напишешь? В какую небесную канцелярию подашь жалобу? И опять смолкаешь и зажимаешь все в себе...»[20] Радовали лишь научные и литературные успехи, которые Ильину казались даже неожиданными, поскольку, как он подчеркивал, в стране проживания, т.е. в Германии, греб против течения. «Мало кто подозревает, до какой степени трудна и неблагодарна моя работа в чужой стране, тем более, что мой тон остается всегда национально независимым»,[21] – сетовал ученый.

Год от года положение его ухудшалось. В 1932 г. за два года до увольнения он сообщал, что Русский научный институт, дававший 50% семейного бюджета, перестал платить, к тому же заработок от публичных лекций пресекся из-за болезни, которая «насела на безденежье и усилила его».[22] Ильина беспокоил нейроз сердца и желудка, вызванный, по мнению врачей беспощадно-напряженной работой и борьбой. Их удивлял не диагноз, а то, как долго нервы Ильина выдерживали и выдержали.[23] В разгар мирового экономического кризиса в письмах в Прагу усиливается лейтмотив о нарастании трудностей жизни: «Жизнь у нас в этом году трудная. ... К тому же мой сердечный нейроз от времени до времени трясет меня за тело и за душу; наводит испуг и уныние».[24]

К апрелю 1933 г. относится его письмо пражским меценатам, в котором он сетовал на то, что «жизнь в этом году стала особенно трудна во всех отношениях и материально» и с горечью констатировал, что он стал безработным интеллигентом.[25] А в письме из Берлина без даты (оно относится, видимо, к 1935 г.) Ильин обеспокоен политическими сдвигами в климате Германии: «Тучи здесь сгущаются, кризис углубляется, в волнах не видно ничего, кроме надвигающейся гражданской войны».[26] Но несмотря ни на что ученый продолжал интеллектуальную деятельность. Так, в самом начале 1935 г. он сообщал Н.Крамарж: «Пишу новую книгу в 8 глав: о вере, свободе, совести, семье, родине, правосознании, государстве и частной собственности. О восьми китах, коими спасемся!»[27] Без всякого сомнения, здесь шла речь о книге Ильина «Путь духовного обновления», которая вскоре впервые появилась в Белграде в 1937 г.[28]

Начиная с 1934 г. И.Ильин предпринял дополнительные меры предосторожности, чтобы избежать излишних гонений со стороны нацистского режима. Письма своим пражским корреспондентам он пытался пересылать из другой страны или с верной оказией (причем не называл своего имени, а подписывался просто «такой-то») и просил их в свою очередь, не подписывать своей фамилии и не расспрашивать ни о каких подробностях его деятельности.[29]

В одном из последних писем своим друзьям в Прагу из уст Ильина вырвалось наболевшее пророчество: «Строг суд божий над Россией! Но нам ли отчаиваться? Ведь это Божий суд! Я боюсь, что над Европой суд будет еще строже. Перечитайте, пожалуйста, в № 9 Колокола последнюю статью «Сенека. О божественном Провидении» – я отношу это целиком к русскому народу».[30]

Хотя письма Крамаржам адресовались не только из Германии, но и из живописных мест Австрии и Швейцарии (где чета Ильиных, как правило, проводила летний отдых), как ни странно, в них, обычно, не содержится какой-либо характеристики национального менталитета народов этих европейских стран. Лишь однажды, лестно отзываясь о русской медицине, творившей настоящие чудеса в Европе, Ильин обронил фразу – «немцы – гордые и все презирающие (особенно все русское)», однако способны признать талант русских докторов.[31]

Значительное место в переписке занимала характеристика различных ветвей русской эмиграции в Европе – во Франции, Чехословакии, Прибалтике. Эти характеристики складывались на собственном опыте и непосредственном знакомстве на местах с положением эмигрантских дел в ходе напряженного лекционного турне по всей Европе. Лестные отзывы относятся в основном к прибалтийской русской диаспоре: «В первой половине марта я читал четыре лекции в Риге и два закрытых доклада. Атмосфера создалась очень горячая: там люди русские чувствуют себя на своей исконной земле, не эмигрантами, а оседлыми».[32]

А вот отзыв Ильина об эмигрантской среде во Франции: «В Париже я имел в конце апреля три публичные выступления и одно закрытое; русские люди в Париже старые, резиновые, неинтересующиеся, со скептической усмешечкой, не загораются, или только с большим трудом. Атмосфера разогрелась только с третьей лекции. А меня ничто так не утомляет, как холодный, резиновый упор безразличной аудитории. Эти мертвые токи чувствуешь уже через 10-15 минут – бессилие своего огня, бесплодность своего порыва... Чувствуешь себя не факелом, а головешкой, чадящей в болоте и в мокрых водорослях. Это трудно, больно – и потом тревожно».[33] Но зато как радовался И.Ильин встречам в Париже со своими друзьями, также видными представителями русских интеллектуалов в диаспоре – Н.К.Метнером, С.В.Рахманиновым, И.С.Шмелевым, А.М.Ремизовым и др.

И.Ильину пришлось вникнуть во все сложности русской колонии в Праге, где он опирался на поддержку своих сподвижников по «Русскому колоколу» – братьев Д.Д. и И.Д.Гримм, Н.А.Цурикова и др.[34] Очевидно, что к чехословацкой ветви эмиграции относилось его признание в письме от 28 февраля 1930 г.: «И еду (в Прагу – Е.Ф.) с горьким чувством, что русская эмиграция главного не видит, не чует, и даже не желает...»[35]

Но главной своей опорой И.Ильин-борец считал чешского благотворителя всей русской эмиграции Карла Крамаржа: «Он, как остров, как твердыня и оплот; я чувствую в нем русскую душу и русскую волю; он как бы представитель России в Чехии».[36]

В целом ученого не устраивала мелочная эмигрантская среда, о которой он отзывался весьма строго: «Как бесконечно я устал от людской злобы и пошлости; и неискренности. Стряпают, стряпают – и все личное, и все интриги. А о России нашей и о том, что там делается – даже и думать страшно. Поистине есть от чего сделаться мизантропом в наши дни».[37]

В одном из писем в сердцах он даже выпалил, что Россия сбросила эмиграцию, как змея изжитую кожу, хотя эти слова относились к крайне правому и левому спектру эмиграции.[38]

Как следует из переписки, важным моментом в деятельности Ильина являлось осмысление советской действительности на родине, хотя он и считал это занятие одним из самых мучительных. Эту тему он часто затрагивал в своих бесчисленных лекциях, как в немецких землях, так и во многих других странах Европы, в т.ч. в Чехословакии. О своих лекциях (не считая лекций по Русскому научному институту) он писал так: «Моя первая обязанность, патриотическая, безотказная – помочь, укрепить, раздуть огонь. Обстоятельства показали, что предо мною двери открылись настежь и что заменить меня некому. Просыпается один слой за другим; хотят знать правду и предрасположены к доверию. У меня за эту зиму бывали периоды, что я выступал и семь дней подряд (лекция длится два часа), и девять раз в десять дней. Я часто имею перед собою тысячи людей, безмолвно и неотрывно слушающие два часа подряд. ... Слушают и социалисты, и коммунисты, и беспартийные рабочие».[39]

В письмах содержатся сообщения о напряженном анализе им советской литературы (брошюр, газет, стенографических отчетов съездов), политической литературы коммунистов. Ильин признавался при этом в утомительности этого занятия: «Изучая святое – святишься сам. Я изучал сатанинское – и совершенно изнемогал от отвращения, гнева и бессильного горя. Я, работая и изучая, всегда художественно отождествляюсь с тем, что изучаю: и этот океан горя и унижения в России, и этот вулкан бесстыдной злобности в коммунистах!»[40] Итогом этих занятий стала вышедшая в 1931 г. на немецком языке брошюра «Яд большевизма», изданная на средства немецкого лютеранского центра.[41]

На фоне беспощадной критики советской действительности И. Ильин отстаивал принципы нравственности в политике. Его никогда не покидала вера, что Россия возродится и начнет новый период своего исторического расцвета. В то же время пророческое наполнение получило высказанное в его работе «Что сулит миру расчленение России?» веское предостережение, что растащить в территориальном отношении Россию – значит превратить ее в язву мира.

В ильинских письмах в Прагу содержатся замечательные зарисовки природы Швейцарии и Австрии, где в живописных уголках проходил летний отдых Ильиных, и где они восстанавливали свое пошатнувшееся здоровье и бренные силы. В особом восторге ученый был от окрестностей Фирвальдштетского озера, где бывал с женой неоднократно. Видимо, не случайно позднее Цюрих был избран Ильиным вторым местом пребывания в изгнании после того, как в 1938 г. пришлось спешно покинуть Германию (тем более, что условия пребывания в Берлине оставляли желать лучшего).

В Австрии Ильины бывали на Траунском озере в Гмундене и в Каринтии на Вертерзее (это место ученый называл «ветреным островом»). Даже в вопросах отдыха ученого отличал своеобразный «научный» подход. В переписке он подчеркивал, что «наши летние переезды всегда мотивированы, главным образом, ненасытными поисками красоты и величия, покоя и созерцания. Копим, сидя на месте, и, скопив, едем дальше. В этом году мы были после Праги в Гмундене, на Баденском озере, в Рагаце, на Фирвальдштетском озере, на Луганском озере, на Комо, в Болонье, Римини и Равенне. Мы приехали бодрые и свежие».[42] С летним отдыхом Ильин связывал насущную потребность доведенного до предела постоянной борьбой организма в нервном расслаблении и покое. Этот целительный процесс он часто называл немецким термином «Entspannung».

Ученого как человека характеризовала удивительная стойкость духа. Он писал Н.Крамарж в 1935 г.: «Уйти же из жизни совсем по доброй воле нетрудно, при нынешнем состоянии химии и техники; но мы оба настолько сильно и ясно видим в делах нашей жизни Перст Божий, что об этом и не думаем. Однако я постоянно вижу себя вынужденным вспоминать судьбу Joba (Иова – Е.Ф.). Только моя жена никогда не скажет мне «похули Бога и умри», как сказала жена Joba».[43] Ильин даже не смел допустить мысли, что «Господь меня забыл и предоставит мне умереть здесь где-нибудь под забором, в клевете и унижениях».[44]  

Уже применительно к 30-м гг. можно констатировать, что у Ильина накопилось необъятное творческое и научное наследие. Несмотря на это, он не собирался жить сложа руки и даже, как ни удивительно, признавался в одном из писем Крамаржам: «Только я один и Наталия Николаевна (жена Ильина – Е.Ф.) – мы знаем одни, что я, в сущности говоря, еще не начинался. Все главное, что я должен и призван выговорить, еще не видало света; все только еще в черновых рукописях или отрывках и конспектах... Не кинет Он меня такого на бессильное умирание».[45] И можно считать, что Всевышний внял мольбам Ильина.

Нелегка была эмигрантская лямка, с трудом добывался хлеб насущный, неустанно вспоминались строки А.С.Пушкина (из «Предчувствия»):

                 Сохраню ль к судьбе презренье?
                 Понесу ль навстречу ей
                 Непреклонность и терпенье
                 Гордой юности моей?[46]

Однако присутствие духа никогда не покидало Ильина, это был несгибаемый человек, хотя жизненным передрягам не было конца и края: «Мы оба до крайности утомлены этой вечной, бесконечной передрягой, которая каждый раз оказывается неоконченной и начинающейся сначала. Думаешь – ну вот: «пере-дрягнула» «пере-дряга» и пройдет; ан нет – оказывается, что это все еще была «не-до-дряга». Невольно вспоминаешь пять лет, проведенные в другом месте. И по-прежнему сердце полно непоколебимой уверенностью, что ни чести, ни совести, ни верности не уступлю ни на йоту».[47] В вихре вынужденной эмиграции ученый чувствовал себя сорвавшейся лодкой, несомой по течению, хотя жаловаться на судьбу был вовсе не склонен. И всегда уповал на то, что «в силу каких-то высших законов усилия все же не пропадут даром... Чувствую, как никогда (впрочем 5 лет в Москве при коммунистах это чувство было еще сильнее), что без Бога и жить совсем не стоило бы».[48]

В заключение подчеркнем, что философ И.Ильин был крупным интеллектуальным явлением русской диаспоры в Европе и духовным ее светочем. И не случайно его богатейшее творческое наследие возвращается в современную Россию. Но значение творчества этого мыслителя-энциклопедиста не ограничивается лишь ее рамками, а достигает общеевропейского и мирового масштаба.

И все же стоит признать, что с его категоричностью суждений и резкой критикой мелочности повседневной жизни эмиграции, он оставался непонятым в ее широких кругах. Однако бесспорно консолидирующее значение его «Русского колокола» для всей русской диаспоры в межвоенный период.

По духу строгий демократ в широком, не популистском значении слова (при всей его критике современных демократий) Ильин становился знаменем определенного интеллектуального слоя русской элиты в диаспоре, представлявшего как национальное культурно-созидательное течение (которому было присуще довольно критичное отношение к дореволюционному монархическому строю), так и правые традиционалистские силы.

И не следует приписывать ему сугубо «религиозный романтический русский национализм» и неправомерно оценивать его через эту призму, как это ныне порой делается в публицистике.

19 / 11 / 03


[1] Ильин И. Curriculum vitae. 1925. VIII. // Российский архив. Т. V. М., 1994. С. 533.  
[2] Там же, С. 534. Об этом см. также подробнее: Лисица Ю. Иван Александрович Ильин // И.А.Ильин. Собрание сочинений. Том I. М., 1993. С. 18-27.
[3] Эти глубокие мысли были изложены Ильиным в его работе «Родина и мы», изданной в Белграде в 1926 г.
[4] Гулыга А. Русская идея и ее творцы. М., 1995. С. 237-238.
[5] Ильин И.А. Собрание сочинений. Т. 2. Кн. 2. С. 159.
[6] Archiv Narodniho Muzea / ANM – Praha. 2/5. 1125. Письмо из Праги А.Изгоева К.Крамаржу. 25.XII.1926.
[7] ANM – Praha. 2/5 1120-1121. Письма А.Изгоева К.Крамаржу из Хаапсалу (Эстония). 21.XII.1930.
[8] Крамарж К. Основы конституции Российского государства. Архив русской революции. Т. I. М., 1991. С. 367-368.
[9] ANM – Praha. 2/5 1081. Письмо И.А.Ильина Н.Крамарж.
[10] ANM – Praha. F. K.Kramar. 2/5 1033-1035; см. также: Фирсов Е.Ф. Неизвестные письма И.А.Ильина из Германии, Австрии и Швейцарии меценатам русской эмиграции – чете Крамарж в Прагу //  Россия XXI. М., 1997. № 5-6. С. 89.
[11] Отметим, что в Малом энциклопедическом словаре «Русская философия» (М., Наука, 1995) на с. 214 начало издания «Русского колокола» ошибочно датируется 1926 г.
[12] ANM – Praha. F. K.Kramar. 2/5 1033-1035.
[13] ANM – Praha. F. K.Kramar. 2/5 1030.
[14] Фирсов Е.Ф. Неизвестные письма И.А.Ильина... / Россия XXI. М., 1997. № 5-6. С. 90.
[15] Там же. С. 92.
[16] Там же. С. 100.
[17] Этот период длился с 1922 по 1938 г., когда Ильин был вынужден бежать в Швейцарию, где поселился в Цолликоне близ Цюриха.
[18] См.: Материалы к биографии И.А.Ильина  // Российский архив. Т. V. М., 1994. С. 534.
[19] Фирсов Е.Ф. Неизвестные письма И.А.Ильина... / Россия XXI. М., 1997. № 7-8. С. 88.
[20] Там же. С. 78.
[21] Там же. С. 83.
[22] Там же.
[23] Там же. С. 84.
[24] Там же. С. 86.
[25] Там же. С. 87. Письмо И.А.Ильина из Берлина 16.IV.1933 г.
[26] Там же. С. 98.
[27] Там же. С. 91.
[28] В настоящее время эта работа переиздана. См.: И.А.Ильин. Собрание сочинений. Т. I. М., 1993.
[29] Фирсов Е.Ф. Неизвестные письма И.А.Ильина... / Россия XXI. М., 1997. № 7-8. С. 89.
[30] Там же. С. 98.
[31] Там же. С. 82.
[32] Там же. С. 79.
[33] Там же.
[34] Фирсов Е.Ф. Неизвестные письма И.А.Ильина... / Россия XXI. М., 1997. № 5-6. С. 85.
[35] Фирсов Е.Ф. Неизвестные письма И.А.Ильина... / Россия XXI. М., 1997. № 7-8. С. 76.
[36] Там же. С. 81.
[37] Там же. С. 77.
[38] Фирсов Е.Ф. Неизвестные письма И.А.Ильина... / Россия XXI. М., 1997. № 5-6. С. 99.
[39] Там же. С. 95.
[40] Там же. С. 101.
[41] Фирсов Е.Ф. Неизвестные письма И.А.Ильина... / Россия XXI. М., 1997. № 7-8. С. 82.
[42] Там же. С. 98.
[43] Там же. С. 92.
[44] Там же. С. 93.
[45] Там же. С. 93.
[46] Там же. С. 89.
[47] Там же. С. 89.
[48] Там же. С. 87.

[версия для печати]
 
  © 2004 – 2015 Educational Orthodox Society «Russia in colors» in Jerusalem
Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: ricolor1@gmail.com