Россия в красках
 Россия   Святая Земля   Европа   Русское Зарубежье   История России   Архивы   Журнал   О нас 
  Новости  |  Ссылки  |  Гостевая книга  |  Карта сайта  |     

 
Рекомендуем
Новости сайта:
Дата в истории
Новые материалы
 
 
Святая Земля. Река Иордан. От устья до истоков. Часть 2-я. Смотрите новый фильм
Святая Земля. Река Иордан. От устья до истоков. Часть 1-я. Смотрите новый фильм
СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ И БИБЛИЯ. Часть 3-я. Формирование образа Святой Земли в Библии. См. новый фильм
СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ И БИБЛИЯ - Часть 2-я. Переводы Библии и археология. См. новый фильм
СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ И БИБЛИЯ  - Часть 1-я Предисловие. Новый проект православного паломнического центра Россия в красках в Иерусалиме. См. новый фильм
 
 
 
Оксана Бабенко (Россия). К вопросу о биографии М.И. Глинки
 
 
 
Главный редактор портала «Россия в красках» в Иерусалиме представил в начале 2019 года новый проект о Святой Земле на своем канале в YouTube «Путешествия с Павлом Платоновым»
 
 
 
 
Владимир Кружков (Россия). Австрийский император Франц Иосиф и Россия: от Николая I до Николая II . 100-летию окончания Первой мировой войны посвящается
 
 
 
 
 
 
Никита Кривошеин (Франция). Неперемолотые эмигранты
 
 
 
Ксения Кривошеина (Франция). Возвращение матери Марии (Скобцовой) в Крым
 
 
Ксения Лученко (Россия). Никому не нужный царь
 

Протоиерей Георгий Митрофанов. (Россия). «Мы жили без Христа целый век. Я хочу, чтобы это прекратилось»

 
 
Павел Густерин (Россия). Россиянка в Ширазе: 190 лет спустя…
 
 
 
 
 
 
Кирилл Александров (Россия). Почему белые не спасли царскую семью
 
 
 
Протоиерей Андрей Кордочкин (Испания). Увековечить память русских моряков на испанской Менорке
Павел Густерин (Россия). Дело генерала Слащева
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Мы подходим к мощам со страхом шаманиста
Борис Колымагин (Россия). Тепло церковного зарубежья
Нина Кривошеина (Франция). Четыре трети нашей жизни. Воспоминания
Павел Густерин (Россия). О поручике Ржевском замолвите слово
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия).  От Петербургской империи — к Московскому каганату"
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Приплетать волю Божию к убийству человека – кощунство! 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). "Не ищите в кино правды о святых" 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). «Мы упустили созидание нашей Церкви»
Алла Новикова-Строганова. (Россия).  Отцовский завет Ф.М. Достоевского. (В год 195-летия великого русского православного писателя)
Ксения Кривошеина (Франция).  Шум ленинградского прошлого
Олег Озеров (Россия). Гибель «Красного паши»
Павел Густерин (Россия). О заселении сербами Новороссии
Юрий Кищук (Россия). Невидимые люди
Павел Густерин (Россия). Политика Ивана III на Востоке
Новая рубрика! 
Электронный журнал "Россия в красках"
Вышел осенний номер № 56 журнала "Россия в красках"
Архив номеров 
Проекты ПНПО "Россия в красках":
Публикация из архивов:
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг. 
Славьте Христа добрыми делами!

Рекомендуем:
Иерусалимское отделение Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО)
Россия и Христианский Восток: история, наука, культура





Почтовый ящик интернет-портала "Россия в красках"
Наш сайт о паломничестве на Святую Землю
Православный поклонник на Святой Земле. Святая Земля и паломничество: история и современность
 
Глава 4
Офицерство в Белом движении

То, что именно офицерство стало основой Белого движения, было совершенно закономерно. Как отмечал Н.Н.Головин: «Сделавшийся душою Белого движения патриотизм имеет специфический отпечаток «психологии войны». Если можно так выразиться, это «военный патриотизм» с геройством и самопожертвованием, доведенными до наибольшей высоты на одном полюсе, и верою в решающее значение «силы» — на другом. Этим предрешалась главенствующая роль в Белом движении офицерства. Настроения последнего начнут играть доминирующую роль в среде патриотически-настроенной интеллигенции»{251}. Он же отмечал, что «офицерство ищут и стараются завербовать в свой лагерь решительно все противобольшевицкие организации и политические деятели. Ищут офицерство и такие честолюбцы, как Савинков. Ищут русское офицерство и лидеры зарождающихся «областнических» движений». И если Ленин для того, чтобы перебороть инерцию народных масс, нашел для себя «машинку» в виде криминального элемента, то для контрреволюции такой «машинкой» была «подобравшаяся в атмосфере войны и революции в ряды младшего офицерства наиболее патриотично и действенно настроенная часть русской молодой интеллигенции»{252}. Как признавали и большевики, в белых армиях «лилась кровь именно мелкого интеллигента-прапорщика»{253}.

Белое движение было чрезвычайно широким по идейно-политическому спектру движением противников большевизма, объединив самые разные силы от последовательных монархистов до революционных в прошлом партий эсеров, народных социалистов и эсдеков-меньшевиков. Однако настроения и идеология массы рядовых участников движения и особенно его ударной силы — офицерства вовсе не были пропорциональны настроениям политиков. Как отмечал Деникин: «Собственно офицерство политикой и классовой борьбой интересовалось мало. В основной массе своей оно являлось элементом чисто служилым, типичным «интеллигентным пролетариатом». Но, связанное с прошлым русской истории крепкими военными традициями и представляя по природе своей элемент охранительный, оно легче поддавалось влиянию правых кругов и своего сохранившего авторитет также правого по преимуществу старшего командного состава. Немалую роль в этом сыграло и отношение к офицерству социалистических и либеральных кругов в наиболее трагические для офицеров дни — 1917 года и особенно корниловского выступления». Непредрешенчество в этих условиях было данью как традиционным представлениям о неучастии армии в политических спорах, так и конкретным обстоятельствам и настроениям в стране. Но большинство офицеров было настроено монархически, и в целом дух белых армий был умеренно-монархическим. Как отмечал Деникин, громадное большинство командного состава и офицерства было монархистами. В одном из своих писем ген. Алексеев определял совершенно искренне свое убеждение в этом отношении и довольно верно офицерские настроения: «...Руководящие деятели армии сознают, что нормальным ходом событий Россия должна подойти к восстановлению монархии, конечно, с теми поправками, кои необходимы для облегчения гигантской работы по управлению для одного лица. Как показал продолжительный опыт пережитых событий, никакая другая форма правления не может обеспечить целость, единство, величие государства, объединить в одно целое разные народы, населяющие его территорию. Так думают почти все офицерские элементы, входящие в состав Добровольческой армии, ревниво следящие за тем, чтобы руководители не уклонялись от этого основного принципа»{254}. Считалось (П.Н.Милюков), что среди собравшегося на юге офицерства не менее 80% были монархистами{255}. Так что если поставить вопрос, что они несли России в смысле государственного строя, то ответ можно вполне дать словами Деникина: «Конституционную монархию, возможно, наподобие английской».

Хотя среди офицерства военного времени имелись многочисленные члены эсеровской партии, масса рядового офицерства считала «революционную демократию и, в особенности, социалистов-революционеров» виновниками своих страданий и относились к этому лагерю не только с недоверием, но достаточно враждебно. Эти чувства усугублялись практикой эсеровских организаций по руководству первыми антибольшевистскими выступлениями. Та легкость, с которой они толкали на выступления юнкерские части, а также та легкость, с который они заключали затем с большевиками перемирия в конце этих выступлений, отдавая на расправу их участников, справедливо питали подозрения в предательстве (что в конце войны и проявилось в полной мере). Исход восстаний савинковской организации в Ярославле, Муроме и Рыбинске явился последней каплей, переполнившей чашу этой враждебности. Теперь для рядового офицера уже прочно закрепилось убеждение в том, что присутствие в руководстве борьбой с большевиками социалистов-революционеров неминуемо приводит или к провокации, или к предательству{256}. «Естественно, что все офицерство и примкнувшая к ним интеллигентная молодежь тянулись к военным вождям. В этом тяготении играло роль не только чувство профессиональной симпатии, но также и чувство самосохранения»{257}. Внутри самого офицерства и генералитета имели место разные тактико-политические ориентации: наряду с традиционной «союзнической» проявлялась и немецкая, особенно ввиду конкретных обстоятельств, когда с весны 1918 г. большевики, выполнив все. что они могли для немецкой победы, выведя Россию из мировой войны, перестали интересовать Германию как стратегический союзник. К самому большевизму как таковому германское командование не только не питало симпатий, но относилось с крайней неприязнью, пользуясь его услугами только по необходимости. И теперь симпатии германского генералитета (чего нельзя, правда, сказать о политиках и дипломатах) начинали все больше склоняться на сторону борющегося против большевиков русского офицерства, борьба которого была им совершенно понятна. Но в деле сохранения национально-государственного единства России все антибольшевистские силы были тогда абсолютно едины. Тем более основополагающей идея Великой Единой и Неделимой России была для всех офицеров белых армий — и на Юге, и на Востоке, и на Западе, и на Севере. Именно она коренным образом отделяла их политическую позицию и идеологию от позиции и идеологии большевизма, для которого Россия должна была служить вязанкой хвороста, брошенной в костер мировой революции. Именно ею вожди Белого движения дорожили превыше всего и следовали ей вопреки всем обстоятельствам, даже когда оное диктовалось насущными потребностями борьбы. «Самостийники» и вообще сепаратисты всякого рода вызывали крайнее презрение белого офицерства. Как писал в своем дневнике М.Г.Дроздовский: «Немцы — враги, но мы их уважаем, хотя и ненавидим... Украинцы — к ним одно презрение как к ренегатам и разнузданным бандам»{258}. Знаменитая триединая формула «За Веру, Царя и Отечество» всегда оставалась дорога офицерскому сердцу и была популярной среди офицерства белых армий. Вековые традиции частей русской армии также неукоснительно сохранялись в белых частях. Как будет показано ниже, стремление воссоздать в белой армии свой родной полк было всеобщим. Впрочем, каких бы политических взглядов ни придерживались офицеры, стремление покончить с большевизмом было всеобщим. Воспоминания о сорванных погонах, глумлениях над всем, что они привыкли считать святым, личных унижениях служили еще одним стимулом непримиримости: «Что можем мы сказать убийце трех офицеров или тому, кто лично офицера приговорил к смерти за «буржуйство и контр-революционность»?» «Надо понять этих людей, — говорил М.Г.Дроздовский о своих добровольцах, — из них многие потеряли близких, родных, растерзанных чернью, семьи и жизнь которых разбиты, и среди которых нет ни одного, не подвергавшегося издевательствам и оскорблениям...Что требовать от Туркула, потерявшего последовательно трех братьев, убитых и замученных матросами, или Кудряшева, у которого недавно красногвардейцы вырезали сразу всю семью? А сколько их таких?..»{259}.

Юг

Зародышем белой армии на Юге России послужила Алексеевская организация, созданная ген. М.В.Алексеевым еще до большевистского переворота, когда неизбежность последнего стала совершенно очевидной. Эта неизбежность патриотически настроенным руководителям русской армии была ясна еще летом (как явствует из упоминавшегося выше письма Корнилова), и те из них, кто после августовских событий остался на свободе, стремились сделать все от них зависящее, чтобы иметь хоть какую-то точку опоры в борьбе за спасение страны. Прибыв 7 октября в Петроград, Алексеев начал подготавливать создание организации, в которой были бы объединены офицеры, служившие в запасных частях, военных училищах и просто оказавшиеся в Петрограде, с тем, чтобы в нужный момент организовать из них боевые отряды. Он приступил к пуску бездействующих заводов, чтобы под видом рабочих разместить там офицеров. Общество «Капля молока» использовалось как питательный пункт и как «управление этапного коменданта» (через полковника Веденяпина). Моральную подготовку должна была осуществлять организация Пуришкевича «Общество Русской государственной карты». При выступлении большевиков предполагалось предъявить соответствующие требования Временному правительству, а на случай несомненного успеха большевиков существовала договоренность с Донским атаманом А.М.Калединым о перебазировании на Дон. К 25 октября в организации насчитывалось несколько тысяч офицеров, однако только около 100 во главе с штабс-капитаном Парфеновым произвели ряд нападений на большевиков и были вынуждены распылиться. 30 октября Алексеев отдал приказ о переброске на Дон, обратился со словесным воззванием ко всем офицерам и юнкерам встать на борьбу и выехал со своим адъютантом ротмистром Шапроном дю Ларре в Новочеркасск, куда прибыл 2 ноября{260}. Этот день и принято считать началом Добровольческой армии. (Впрочем, по некоторым свидетельствам, сбор антибольшевистских сил на Дону планировался ген. Корниловым еще в сентябре. Корниловец полковник Левитов вспоминает, что в конце сентября был с этой целью переведен из полка в запасный батальон в Пензу, откуда ездил по маршруту: Ростов на Дону — Кубанская область — Владикавказ — Баку и обратно{261}.) С этого времени в Новочеркасск стали стекаться со всей России добровольцы, главным образом офицеры.

Всех, собравшихся в Новочеркасске, объединяла прежде всего идея продолжения войны с Германией и недопущения окончательного поражения и гибели России. «Их цель была — собрать новую армию взамен разложившейся старой и продолжать борьбу с германским нашествием, причем большевики рассматривались как ставленники немцев, как иноземные элементы»{262}. Так же определял ее цели и А.И.Деникин: «Создание организованной военной силы, которая могла бы противостоять надвигающейся анархии и немецко-большевистскому нашествию». Впоследствии он вспоминал: «Сохранение русской государственности являлось символом веры генерала Алексеева, моим и всей армии. Символом ортодоксальным, не допускающим ни сомнений, ни колебаний, ни компромисса. Идея невозможности связать свою судьбу с насадителями большевизма и творцами Брест-Литовского мира была бесспорной в наших глазах не только по моральным побуждениям, но и по мотивам государственной целесообразности». Наряду с Донской областью двумя другими центрами консолидации офицерства, положившего начало Белому движению на юге России, стали Кубань и Румыния, где самостоятельно формировались добровольческие части, впоследствии влившиеся в Добровольческую армию. Ниже отдельно будут рассмотрены обстоятельства создания и история этих частей в каждом из центров до их объединения, а также положение офицерства Донской и Южной армий, на протяжении всего 1918 г. представлявшие собой организационно независимые от Добровольческой армии образования.

Формирование первых офицерских добровольческих частей на Дону и создание Добровольческой армии

С ген. Алексеевым в Новочеркасск прибыло 6–12 ч первых добровольцев, которых поселили в лазарете №2 в доме №39{263} по Барочной улице, представлявший собой замаскированное общежитие, который стал колыбелью Добровольческой армии. На следующий день прибыло еще несколько офицеров, а 4 ноября — партия в 25 ч во главе с штабс-капитаном Парфеновым. В тот же день, посетив добровольцев (около 40 ч) ген. Алексеев положил начало первой воинской части — Сводно-Офицерской роте (командир штабс-капитан Парфенов, потом штабс-капитан Некрашевич). В середине ноября (тогда имелось 180 добровольцев) была введена официальная запись в Алексеевскую организацию. Все регистрировались в Бюро записи, подписывая особые записки, свидетельствующие об их добровольном желании служить и обязывающие их сроком на 4 месяца. Денежного оклада первое время не существовало. Все содержание сначала ограничивалось лишь пайком{264}, затем стали выплачивать небольшие денежные суммы (в декабре офицерам платили по 100 руб. в месяц, в январе 1918 г. — 150, феврале 270 руб.{265}). В среднем в день приезжало и записывалось в ряды армии 75–80 добровольцев{266}. Первое время в приеме добровольцев играли заметную роль полковники братья кн.Хованские, бежавшие из Москвы Дорофеев и Матвеев, Георгиевского полка Кириенко и кн. Святополк-Мирский. Добровольцев сначала направляли в штаб, который находился в доме №56{267}, где распределялись по частям (этим руководил сначала полковник Шмидт, а затем полковник кн.Хованский; определение на должности генералов и штаб-офицеров оставалось в руках начальника гарнизона Новочеркасска полковника Е.Булюбаша){268}. По просьбе Каледина группы добровольцев в 5–6 ч под командой донского офицера направлялись на станции для поддержания порядка, где некоторые из них были истреблены толпами дезертиров, потоком хлынувших с фронтов через Донскую область{269}.

15 ноября юнкера, кадеты и учащиеся были выделены в Юнкерскую роту (штабс-капитан Парфенов) и переведены в лазарет №23 на Грушевскую ул. 1-й взвод состоял из юнкеров пехотных училищ (главным образом Павловского), 2-й — артиллерийских, 3-й — морских и 4-й — из кадет и учащихся. К середине ноября, когда контроль на железных дорогах был еще не очень тщателен, из Петрограда малыми группами смог пробраться весь старший курс Константиновского артиллерийского училища и несколько десятков юнкеров Михайловского во главе с штабс-капитан Н.А.Шаколи. 19 ноября, по прибытии первых 100 юнкеров, 2-й взвод Юнкерской роты был развернут в отдельную часть — Сводную Михайловско-Константиновскую батарею (послужившую ядром будущей Марковской батареи и артбригады) (капитан Шаколи), а сама рота развернулась в батальон (две юнкерских и «кадетская» роты){270}.

Переброска артиллерийских юнкеров из Петрограда стала возможна в результате деятельности организации Пуришкевича, в связи с которой состоял юнкер Н.Н.Мино. Юнкера ехали под видом казаков, окончивших в Петрограде курсы пропаганды (документами снабжал Казачий комитет). «Училищные офицеры ехать на Дон не хотели, — кто устал от войны, кто не хотел оставить семью и ехать в неизвестность, кто просто ни во что больше не верил и ни о чем знать не хотел.» Работа велась почти исключительно среди бывших кадет, к юнкерам «со стороны» относились с недоверием (что имело некоторые основания, т.к. многие из нескольких десятков последних, попав на Дон, вернулись, когда положение там стало угрожающим){271}.

Таким образом во второй половине ноября Алексеевская организация состояла из трех формирований: Сводно-офицерской роты (до 200 чел.), Юнкерского батальона (свыше 150 чел.) и Сводной Михайловско-Константиновской батареи (до 250 чел., в т.ч. 60 «михайловцев», а остальные — «константиновцы», под командованием капитан Шаколи{272}), кроме того, формировалась Георгиевская рота (50–60 чел.) и шла запись в студенческую дружину. В это время офицеры составляли треть организации и до 50% — юнкера (т.е. тот же самый элемент), совсем юная молодежь в кадетской форме или в форме учащихся светских и духовных школ составляла 10%{273}.

Первый бой произошел 26 ноября у Балабановой рощи, 27–29-го сводный отряд{274} полковника кн. Хованского (фактически вся армия) штурмовал Ростов и 2 декабря город был очищен от большевиков. По возвращении в Новочеркасск было произведено переформирование. К этому времени численность организации сильно возросла (доброволец, прибывший 5 декабря, свидетельствует, что его явочный номер был 1801-й{275}). Сводно-офицерская рота развернулась в четыре (2–5-я, причем 3-ю составляли чины гвардии; 1-й считалась Георгиевская), численностью 50–60 ч, которых предполагалось развернуть в батальоны. Юнкерский батальон сведен в двухротный состав («юнкерская» и «кадетская», всего 120 ч), сформирована Морская рота (около 50 ч), а также 1-й Отдельный Легкий артиллерийский дивизион (полковник Икишев) из 3-х батарей: юнкерская (капитан Шаколи), офицерская (подполковник Шмит), и смешанная (подполковник Ерогин){276}.

В Ростове живший там генерал-майор А.Н.Черепов 4 декабря по согласованию с начальником гарнизона генерал-майор ом Д.Н.Чернояровым организовал собрание местных офицеров, на котором было решено создать отряд для охраны порядка в городе (речь шла лишь о «самообороне»). Вскоре, однако, отряд под началом Черепова (расположившийся на Пушкинской,1) превратился в часть Добровольческой армии{277}. В него записалось около 200 офицеров. Было открыто Бюро Записи добровольцев с целью создать Ростовский офицерский полк, но в течение двух недель записалось только около 300 ч (из которых 200 составили Ростовскую офицерскую роту, а около 100 попали в начавшие формироваться Студенческий батальон, Техническую роту и переведенные из Новочеркасска 2-ю офицерскую, Гвардейскую и Морскую роты{278}.

С прибытием 6 декабря в Новочеркасск Л.Г.Корнилова и других «быховцев» «Алексеевская организация» окончательно превратилась в армию. 26 декабря ее вооруженные силы были официально переименованы в Добровольческую Армию{279}. На Рождество был объявлен секретный приказ о вступлениии ген. Корнилова в командование армией, которая с этого дня стала именоваться официально Добровольческой. В воззвании (опубликованном в газете 27 декабря) впервые была обнародована ее политическая программа{280}. В руках ген. Алексеева осталась политическая и финансовая часть, начальником штаба стал ген. Лукомский, ген. Деникин (при начальнике штаба ген. Маркове) возглавил все части армии в Новочеркасске; все остальные генералы числились при штабе армии{281}. 27 декабря она переехала в Ростов{282}.

18 декабря полковнику л-гв.Уланского Его Величества полка В.С.Гершельману было разрешено приступить в Ростове к формированию 1-го Кавалерийского дивизиона. К 30.12 в 1-м эскадроне было 18 офицеров, во 2-м — 26 добровольцев при 4-х офицерских, к 10.01.1918 г. дивизион насчитывал 138 ч (63 офицера, 2 врача, сестра милосердия и 2 добровольца в 1-м и 62 добровольца при 5 офицерах во 2-м эскадронах). Среди офицеров было 3 полковника, 3 подполковника, 6 ротмистров (и им равных), 18 штабс-ротмистров, 13 поручиков, 24 корнета и 4 прапорщика, представлявшие 5 драгунских, 8 уланских, 7 гусарских полков и другие части; 5 офицеров были из л-гв.Уланского Его Величества полка, по 4–4-го и 15-го уланских, по 3–17-го уланского, 11-го гусарского, 2-го драгунского и 1-го Заамурского, 6 — пограничной стражи и 10 — казачьих частей{283}.

Эшелон Корниловского полка прибыл в Новочеркасск 19 декабря, а к 1.01.1918 г. собралось 50 офицеров и до 500 солдат{284}. «Офицеры приезжали в свой полк, и почти все становились на положение рядовых в офицерский роте», когда 30 января 1918 г. на Таганрогском направлении офицерская рота корниловцев (120 ч) сменила сводную роту своего полка, в ней было 120 ч. Как вспоминает один из них, «вокруг тишина, лишь из соседних вагонов доносятся песни о России...Долго не ложились спать...Все офицеры роты в один день стали близкими, родными. У всех одна мысль, одна цель — Россия...»{285}. Прибыли также офицеры ударных батальонов (ушедшие из Ставки накануне ее занятия большевиками, они в течение недели вели упорные бои с окружившими их большевистскими частями и, рассеявшись, смогли группами добраться до Новочеркасска) и Текинского полка, вышедшего из Быхова с Корниловым. К концу декабря формировались 1-й и 2-й Офицерские, Юнкерский, Студенческий, Георгиевский батальоны, Корниловский полк, кавалерийский дивизион полковника Гершельмана и Инженерная рота. Отрядом из сводных рот этих частей командовал с 30 декабря на Таганрогском направлении полковник Кутепов{286}.

Наиболее крупными компонентами офицерского ядра Добровольческой армии стали, во-первых, офицеры, находившиеся в Новочеркасске с ген. Алексеевым с начала ноября, во-вторых, — вывезенные из Москвы, в-третьих, — петроградские юнкера, в-четвертых, — офицеры, прибывшие из Киева (т.ч. в составе Георгиевского и Корниловского ударного полков), в-пятых, — поступившие в Ростове. До выступления в 1-й Кубанский поход Добровольческая армия состояла из ряда соединений, которые почти все были преимущественно офицерскими. Это были:

— 1-й Офицерский батальон — 200 чел. (подполковник Борисов), развернутый 15 декабря в Новочеркасске из 1-й (13 декабря переименованную из 5-й) офицерский роты{287};

— 2-й Офицерский батальон — около 240 чел. (полковник Лаврентьев), развернутый в Ростове из переведенной из Новочеркасска 2-й офицерский роты{288};

— 3-й Офицерский батальон — около 200 чел. (полковник Кутепов) — сформирован в Ростове 29 января 1918 г. из офицерских рот, входивших в отряд Кутепова под Таганрогом (1-я и 2-я из 2-го Офицерского батальона и Гвардейской){289};

— 3-я офицерская (Гвардейская) рота — 70 чел. (полковник Кутепов), сформированная в Новочеркасске{290};

— 4-я офицерская рота — 50 чел. (полковник Морозов), сформированная в Новочеркасске и сражавшаяся в составе отряда Чернецова{291};

— Георгиевская рота (полковник Кириенко);

— Морская рота — 70 чел. (капитан 2-го ранга Потемкин), сформированная в Новочеркасске{292};

— Юнкерский батальон — 120 чел. (штабс-капитан Парфенов) из двух рот (ротмистр Скасырский и штабс-капитан Мезерницкий){293};

— Отряд ген. Черепова — около 200 офицеров, навербованных в Ростове для обороны города{294};

— Ростовская офицерская рота — до 200 чел. (капитан Петров) — из записавшихся в Ростове в Бюро Записи{295};

— Офицерский отряд полковника Симановского — батальон 4-ротного состава имени ген. Корнилова, сформированный в Ростове{296};

— Отдельный Студенческий батальон из двух рот — полковника Зотова и капитана Сасионкова (280 чел. при 25 офицерах), окончательно сформированный 8 января 1918 г. по инициативе группы офицеров-ростовчан, бывших студентов, прежде всего поручика Дончикова (командир ген. Боровский, пом. полковник Назимов), после похода из его состава осталось 30–40 чел.{297};

— Техническая рота — около 120 чел. (полковник Кандырин), сформированная в Ростове (послужившая впоследствии кадром для железнодорожной, инженерной и телефонографной Марковских рот){298};

— Ударный дивизион Кавказской кавалерийской дивизии — около 120 чел. (полковник Ширяев и ротмистр Дударев) — регулярная часть, прибывшая в составе 80 чел. с Кавказского фронта{299};

— 3-я Киевская школа прапорщиков — 400 чел. (полковник Мастыка) из 2-х рот (подполковники Дедюра и Макаревич), переведенная в начале ноября из Киева и стоявшая гарнизоном в Таганроге и почти полностью погибшая в ходе большевистского восстания 17–22 января 1918 г.{300};

— Таганрогская офицерская рота — около 50 чел. (капитан Щелканов), вскоре влита во 2-й Офицерский батальон{301};

— 1-й Кавалерийский дивизион (полковник Гершельман) — 138 чел., в т.ч. 71 офицер, сформированный в Ростове в декабре 1917 г.{302}

Численность армии, однако, оставалась сравнительно небольшой, что было вызвано целым рядом причин. Прежде всего, далеко не все офицеры, проживавшие непосредственно в районе формирования Добровольческой армии, присоединялись к ней. И это обстоятельство было самым трагичным. В Ставрополе, Пятигорске и других городах Северного Кавказа и Донской области, не говоря уже о Ростове и Новочеркасске, в конце 1917 г. скопилось множество офицеров (см. выше), оказавшихся не у дел после распада армии, но по различным причинам не присоединявшимися к добровольцам. Основной причиной была продолжающаяся глубокая апатия, развившаяся после всего, перенесенного на фронте и обусловившая пассивное поведение офицерства в ходе октябрьских событий, неверие в возможность что-либо исправить, чувство отчаяния и безнадежности, наконец, просто малодушие. Других удерживала неопределенность положения Добровольческой армии, третьи просто не были в достаточной мере информированы о ее целях и задачах. Как бы там ни было, но им пришлось стать жертвой собственной нерешительности и недальновидности. По просьбе прославленного донского партизана полковника Чернецова был дан приказ по гарнизону Новочеркасска о регистрации офицеров. Перед регистрацией было устроено собрание для освещения положения в области., где выступили Каледин, Богаевский и Чернецов: «Г.г. офицеры, если так придется, что большевики меня повесят, то я буду знать — за что я умираю. Но если придется так, что большевики будут вешать и убивать вас, благодаря вашей инертности — то вы не будете знать, за что вы умираете». Из 800 присутствовавших записалось только 27, потом 115, но на следующий день на отправку пришло 30{303}. Так и случилось. Чернецов доблестно сложил свою голову, а офицеры, оставшиеся в Ростове, скрывавшиеся, изловленные и расстрелянные, не знали, за что они погибли{304}. В начале февраля была предпринята последняя попытка привлечь ростовское офицерство, но на собрание пришло всего около 200 ч, и из них большинство не поступило в армию («Странный вид имели пришедшие: немногие явились в военной форме, большинство в штатском, и то одетые явно «под пролетариев». Это было не собрание офицеров, а худший род митинга, на который собрались подонки, хулиганы...Позорное собрание!»). «На следующий день в газетах было помещено объявление, предлагающее в трехдневный срок не вступившим в армию покинуть Ростов. Несколько десятков поступили в армию. Остальные... щеголявшие еще вчера по людным улицам Ростова в блестящих погонах, сегодня толпами стали появляться на вокзале без погон и кокард, с отпоротыми от шинелей золотыми пуговицами, торопясь покинуть опасную зону. Картина была омерзительная»{305}.

Из России приток добровольцев был крайне затруднен. В областях, занятых большевиками, и даже на Украине, невозможно было даже получить какую-либо информацию о Добровольческой армии, и подавляющее большинство офицеров о ней попросту ничего не знало. По появляющимся иногда в газетах сообщениям о «бандах Корнилова», которых вот-вот должны прикончить, не было возможности сделать выводы о действительном состоянии Белого движения на Юге. В Киеве даже весной 1918 г. о Добровольческой армии почти ничего известно не было: «доходившие с разных сторон сведения представляли добровольческое движение как безнадежные попытки, обреченные заранее на неуспех за отсутствием средств»{306}. «В Москве, к концу декабря, передавали, что на Дону уже собралась у ген. Алексеева большая армия. Этому верили и этому радовались, но...выжидали...стали говорить о неясности положения на Дону, включая даже сомнения о сборе там армии»{307}. Очень большую роль играла привязанность офицеров к своим семьям, существование которых надо было как-то обеспечивать в условиях тогдашней анархии и террора. Очень немногие могли пренебречь этими соображениями. Во второй половине ноября положение на путях на Дон резко ухудшилось, в январе 1918 г. стояли уже не заставы красных, а сплошной фронт их войск. Единственной возможностью было пройти только по глухим, незначительным проселочным дорогам, обходя населенные пункты. «Просачиваются немногие, дерзавшие до конца. Их число возросло снова, когда в конце января началась демобилизация армий на фронтах»{308}. Все это приводило к тому, что «пробивались сотни, а десятки тысяч в силу многообразных обстоятельств, в том числе, главным образом семейного положения и слабости характера, выжидали, переходили к мирным занятиям, или шли покорно на перепись к большевистским комиссарам, на пытки в чрезвычайку, позднее — на службу в Красную армию»{309}.

Один из будущих добровольцев, находившийся в Киеве, вспоминал: «Я зашел в Аэро-фото-граммометрические курсы, где, я знал, было около 80 офицеров авиации. Они сидели, курили и обсуждали последние политические события. Я рассказал им о сведениях, полученных с Дона, и стал убеждать ехать туда с нами. Увы! Мое многочасовое красноречие пропало даром...никто из господ офицеров не пожелал двинуться на соединение с формирующейся антибольшевицкой армией»{310}. «Прежде всего, многие не знали о существовании ячейки Белой борьбы на Дону. Многие не могли. Многие не хотели. Каждый был окружен влиянием вражеских сил, боялся часто за свою жизнь или находился под влиянием своих родных, думавших лишь о безопасности своего близкого»{311}. Были, конечно, и примеры другого рода. Один из очевидцев Кубанского похода, рассказав о смерти одного из его участников, замечает: «Когда мы возвратились на Дон, к нам в Ольгинскую станицу приехал его старший брат, последний из трех братьев, оставшихся в живых. Он оставил молодую жену и маленькую дочь и приехал заменить своего брата. Его мать сказала ему: «Мне легче видеть тебя убитым в рядах Добровольческой армии, чем живым под властью большевиков»{312}. Но такое самоотречение не могло быть массовым.

Очень существенным фактором, крайне отрицательно сказавшимся на численности Добровольческой армии, было ее фактически нелегальное существование. Атаману Каледину приходилось считаться с эгоистической позицией части донских кругов, надеявшихся «откупиться» от большевиков изгнанием добровольцев из пределов области, и та небольшая помощь, которая ей оказывалась, оказывалась по его личной инициативе. «Донская политика лишала зарождавшуюся армию еще одного весьма существенного организационного фактора. «Кто знает офицерскую психологию, тому понятно значение приказа. Генералы Алексеев и Корнилов при других условиях могли бы отдать приказ о сборе на Дону всех офицеров русской армии. Такой приказ был бы юридически оспорим, но морально обязателен для огромного большинства офицерства, послужив побуждающим началом для многих слабых духом. Вместо этого распространялись анонимные воззвания и «проспекты» Добровольческой армии. Правда, во второй половине декабря в печати, выходившей на территории советской России, появились достаточно точные сведения об армии и ее вождях. Но не было властного приказа, и ослабевшее нравственно офицерство уже шло на сделки с собственной совестью.... Невозможность производства мобилизации даже на Дону привела к таким поразительным результатам: напор большевиков сдерживали несколько сот офицеров и детей — юнкеров, гимназистов, кадет, а панели и кафе Ростова и Новочеркасска были полны молодыми здоровыми офицерами, не поступавшими в армию. После взятия Ростова большевиками советский комендант Калюжный жаловался на страшное обременение работой: тысячи офицеров являлись к нему в управление с заявлениями, «что они не были в Добровольческой армии»...Так же было и в Новочеркасске»{313}.

Была и еще одна причина, о которой один из добровольцев сказал так: «Древнегреческая пословица говорит: «Кого боги хотят погубить, того они лишают разума»... Да, с марта 1917 года значительная часть русских людей и офицерства лишились разума. Мы слышали: «Нет Императора — нет смысла служить». На просьбу нашего начальника дивизии генерала Б.Казановича к графу Келлеру, не отговаривать офицеров от поступления в Добровольческую Армию, был ответ: «Нет, буду отговаривать! Пусть подождут, когда наступит время провозгласить Царя, тогда мы все вступим» (как было показано в предыдущей главе, «вступить»-то ему все равно пришлось, только тогда было уже поздно). Забыто было все, так четко нам втолкованое и ясно воспринятое в прекрасных военных училищах: повеление при отречении Императора, данная присяга, немецкий и интернациональный сапоги, попирающие родную землю...»{314}.

Наконец, тех, кто все-таки решил пробраться на Дон, ждало множество опасностей. Добраться до Ростова и Новочеркасска из центральной России офицеру было чрезвычайно трудно. Вероятность быть заподозренными соседями по вагону и стать жертвой расправы была очень высока. На приграничных с Донской областью станциях большевиками с декабря был установлен тщательный контроль с целью задержания едущих на Дон добровольцев. Подложные документы не всегда спасали офицеров. «Их часто выдавали молчаливая сосредоточенность и внешний облик. Если в теплушке находились матросы или красногвардейцы, то опознанных офицеров зачастую выкидывали из вагона на полном ходу поезда»{315}. Сотни и тысячи офицеров погибли таким образом, не успев присоединиться к армии. Воистину, «сколько мужества, терпения и веры в свое дело должны были иметь те «безумцы», которые шли в армию, невзирая на все тяжкие условия ее зарождения и существования!» Вот один из эпизодов. В конце декабря из Киева с казачьим эшелоном выехал отряд во главе с полковником Толстовым. На ст. Волноваха поезд был окружен толпой, и казаки решили выдать «чужих» офицеров. Двое офицеров застрелились. Раздался голос полковника Толстова: «То, что сделали эти молодые люди — преступление. Они не достойны звания русского офицера. Офицер должен бороться до конца.» Штыки наперевес выскакивают первые наши офицеры. Мы выстроились перед вагоном и совершенно спокойно прошли через расступающуюся перед нами многотысячную толпу.» 1 января 1918 г. эти 154 офицера встретились с добровольцами{316}.

Исключительную роль в спасении офицеров в Москве и отправке их на Дон и в Оренбург сыграла сестра милосердия М.А.Нестерович, без устали собиравшая для них по крохам деньги и организовавшая эвакуацию офицеров через солдатский «Союз бежавших из плена», снабжавший их своими документами. Более того, на станциях Грязи, Воронеж, Лиски солдаты из «Союза» дежурили на вокзалах, помогая отбить у толпы арестованных офицеров{317}. Первая партия в 142 человека уехала врассыпную с разных вокзалов, затем было доставлено 120 офицеров к Дутову; всего из Москвы ею было спасено и отправлено в белые формирования 2627 офицеров и юнкеров{318}. Некоторое количество офицеров смогло добраться до границ Дона только тогда, когда армия уже ушла в Кубанский поход. Им пришлось остановиться и скрываться в станицах и хуторах, до которых они дошли, но многие не решились на это и повернули назад. В ст. Митякинской к апрелю собралось до 40 офицеров, до 100 — в соседней Луганской, но из-за неготовности казаков оказать сопротивление им пришлось сдаться или распылиться{319}.

Хотя Дон представлял собой «маленький незатопленный островок среди разбушевавшейся стихии» — только здесь офицеры продолжали носить золотые погоны, только здесь отдавалась воинская честь и уважалось звание офицера{320}, но и тут атмосфера была крайне неблагоприятной для добровольцев. Даже в Новочеркасске в ноябре несколько офицеров были убиты в затылок из-за угла{321}. Не изведавшее власти большевиков казачество оставалось тогда равнодушным, а «рабочие и всякий уличный сброд с ненавистью смотрели на добровольцев, и только ждали прихода большевиков, чтобы расправиться с ненавистными «кадетами». Мало понятное озлобление против них...было настолько велико, что иногда выливалось в ужасные, зверские формы. Ходить в темное время по улицам города, а в особенности в Темернике, было далеко не безопасно. Были случаи нападений и убийства. Как-то раз в Батайске рабочие сами позвали офицеров одной из стоявших здесь добровольческих частей к себе на политическое собеседование, причем гарантировали им своим честным словом полную безопасность. Несколько офицеров доверились обещанию и даже без оружия пошли на это собрание. Около ворот сарая, где оно должно было происходить, толпа окружила несчастных офицеров, завела с ними спор сначала в довольно спокойном тоне, а затем, по чьему-то сигналу, рабочие бросились на них и буквально растерзали четырех офицеров...На другой день я был на отпевании двух из них в одной из ростовских церквей. Несмотря на чистую одежду, цветы и флер — вид их был ужасен. Это были совсем юноши, дети местных ростовских жителей. Над одним из них в безутешном отчаянии плакала мать, судя по одежде, совсем простая женщина»{322}. В город приходилось отпускать только по 5 человек вместе и хорошо вооруженных{323}.

Немногочисленность добровольцев компенсировалась тем, что это были люди, беззаветно преданные своей идее, имевшие военную подготовку и боевой опыт, которым было нечего терять, кроме жизни, сознательно поставленной на карту спасения родины. Ген. Лукомский, характеризуя моральные качества первых добровольцев, вспоминал, как выбранный им на должность адъютанта офицер отказался занять эту должность: «По его словам, он не хотел бы занимать безопасное место адъютанта в то время, когда его товарищи подвергаются лишениям и опасностям боевой жизни. Вскоре после этого он был убит, спасая в бою раненого офицера. Узнав о его смерти, пошел в ряды Добровольческой армии его брат, тяжело контуженный во время Европейской войны и безусловно подлежащий освобождению от службы. Он также был убит. Третий их брат был убит во время Европейской войны. Из таких честных и доблестных бойцов была сформирована маленькая армия генерала Корнилова»{324}. Руководители армии — генералы Л.Г.Корнилов, М.В.Алексеев, А.И.Деникин, С.Л.Марков, И.Г.Эрдели и другие, представляли собой цвет русского генералитета. Многие из добровольцев уже лишились близких, часть принимала участие в боях в Петрограде и Москве. Вот одна из типичных судеб: «Мне рассказали потом его историю. Большевики убили его отца, дряхлого отставного генерала, мать, сестру и мужа сестры — полного инвалида последней войны. Сам подпоручик, будучи юнкером, принимал участие в октябрьские дни в боях на улицах Петрограда, был схвачен, жестоко избит, получил сильные повреждения черепа и с трудом спасся. И много было таких людей, исковерканных, изломанных жизнью, потерявших близких или оставивших семью без куска хлеба там, где-то далеко, на произвол бушующего красного безумия{325}. По возрасту и чинам это были самые разные люди: «В строю стояли седые боевые полковники рядом с кадетами 5-го класса»{326}.

«В одной картине запечатлелась героическая борьба на Дону. Широкая улица большого города. Многоэтажные дома с обеих сторон. Парадные подъезды больших гостиниц. В залах ресторанов гремит музыка. На тротуарах суетливое движение тысячной толпы, много здорового молодого люда. Выкрики уличных газет, треск трамваев. Проходит взвод солдат. Они в походной форме, холщевые сумки за спиной, ружья на плечах. По выправке, по золотым погонам вы узнаете офицеров. Это третья рота офицерского полка. Вот капитан Зейме, Ратьков-Рожнов, вот Валуев, полковник Моллер, поручик Елагин, с ними два мальчика, еще неуверенно ступающих в больших сапогах по мостовой. Куда они идут? Под Ростовом бой. Полковник Кутепов с 500 офицерами защищает подступы к Ростову. Под Батайском ген. Марков с кадетами и юнкерами отбивается от натиска большевиков. Батайск за рекою. На окраинах слышна канонада. Потребовано подкрепление, и из Проскуровских казарм вышло 50 человек. Представьте себе эту картину. По шумной улице большого города в толкотне праздничной толпы проходит взвод солдат. 50 человек из пятисоттысячного города. И вот, когда перед вашими глазами встанут эти 50, вы поймете, что такое Добровольческая армия»{327}.

9 (22) февраля 1918 г. Добровольческая армия выступила из Ростова в свой легендарный 1-й Кубанский («Ледяной») поход на Екатеринодар, ставший поистине героической эпопеей русского офицерства. Численность ее составляла 3683 бойца и 8 орудий, а с обозом и гражданскими лицами свыше 4 тысяч{328}. В самом начале похода в ст. Ольгинской армия, состоявшая до того из 25 отдельных частей, была реорганизована (батальоны превратились в роты, роты — во взводы) и получила следующий вид{329}:

Сводно-Офицерский (1-й Офицерский) полк (ген.. Марков) — из трех офицерских батальонов разного состава, Кавказского дивизиона, части Киевской школы прапорщиков, Ростовской офицерский и Морской рот;

Корниловский ударный полк (полковник Неженцев) — со включением частей Георгиевского полка и отряда полковника Симановского;

Партизанский полк (ген.. Богаевский) — 3 пеших партизанских сотни, главным образом из донских партизан;

Особый Юнкерский батальон (ген. Боровский) — около 400 чел. (1-я рота из юнкеров и кадет, 2-я и 3-я из учащихся) — из прежнего Юнкерского батальона, Отдельного Студенческого батальона (Ростовского студенческого полка) и части Киевской школы прапорщиков;

Артиллерийский дивизион (полковник Икишев) — 4 батареи (подполковники Миончинский, Шмидт, Ерогин и полковник Третьяков);

Чехословацкий инженерный батальон — до 250 чел. с Русско-галицким взводом (капитан Неметчик, инженер Кроль, прапорщик Яцев);

Техническая рота (полковник Банин);

Конный отряд полковника Глазенапа — из донских партизан;

Конный отряд полковника Гершельмана — из регулярных кавалеристов;

Конный отряд подполковника Корнилова — из бывших чернецовских партизан.

Охранная рота штаба армии (полковник Дейло);

Конвой (из текинцев) командующего армией (полковник Григорьев);

Походный лазарет (доктор Трейман).

Офицеры на Кубани

Офицерство с разваливающихся фронтов стекалось и на Кубань, но нерешительность Войскового правительства и шаткость его положения заставляли многих разочароваться в возможности создания здесь антибольшевистских сил и покидать край. Находившиеся в Екатеринодаре бывшие начальники дивизий и командиры корпусов, охваченные обычным для того времени параличом воли, оказались не способны возглавить сопротивление, однако в целом того позорного подавленного настроения у большинства офицеров, какое имело место в Киеве, Одессе, Ростове, Екатеринославе и других городах, здесь не наблюдалось, и большинство приняло участие в борьбе (тем более, что местными большевиками предполагалось истребление атаманского окружения и всех офицеров в городе){330}. Так что и здесь стали создаваться добровольческие отряды. Первый был создан 1 ноября 1917 г. Кубанским атаманом из офицеров стоявшего в городе Кавказского запасного артиллерийского дивизиона и Кубанского гвардейского дивизиона, но через две недели после исчезновения непосредственной угрозы со стороны разложившихся солдат, распущен{331}. 29 ноября начальником для формирования отрядов на правах командующего армией был назначен генерал-майор К.К.Черный (9 января 1918 г. его сменил ген. Букретов, а 17-го — ген. Гулыга) и создан его Полевой штаб (начальник штаба — подполковник В.Г.Науменко). 6 декабря закончил формирование первого отряда войсковой старшина Галаев (135, позже 350 ч при 2-х орудиях и 6-ти пулеметах; батареей командовал капитан Е.Полянский), 2 января 1918 г. сформировался отряд капитан В.Л.Покровского (около 200, позже 350 ч при 2-х орудиях и 4-х пулеметах). Эти отряды состояли преимущественно из молодых офицеров, не старше капитана (как регулярных частей, так и казачьих), они разоружали большевизированные запасные части и несли охрану атаманского дворца. В середине января была сформирована батарея есаула Корсуна и смешанный отряд полковника С.Улагая{332}.

К этому времени связь с Доном прервалась, высланный оттуда отряд капитана Беньковского был предательски разоружен на ст.Тимашевской и его офицеры брошены в тюрьму Новороссийска. 20 января было созвано собрание всех офицеров, находившихся в Екатеринодаре, на котором в ответ на выражения безнадежности и уныния с пламенной речью выступил генерал-квартирмейстер Полевого штаба полковник Н.Н.Лесевицкий, призвавший русское офицерство подняться на борьбу; тут же началась запись в возглавленный им отряд (800 ч при 2-х орудиях и 4-х пулеметах){333}. Ядром этого отряда, получившего название «Отряд Спасения Кубани», послужили офицеры 5-й Кавказской казачьей дивизии, только что прибывшей с фронта во главе с полковником Г.Я.Косиновым. В его составе из юнкеров Киевского военного училища и Киевской школы прапорщиков была сформирована пешая сотня, из юнкеров Николаевского кавалерийского училища и Екатеринодарской школы прапорщиков — конный взвод, инженерная рота из 4-х взводов (ген.. Хабалов), есаулом В.Я.Крамаровым — офицерская батарея (главным образом из кубанцев){334}.

Первый бой с большевиками (в котором погиб войсковой старшина Галаев) добровольцы выдержали 22 января у ст. Энем. Отряд Покровского насчитывал тогда около 120 или 160 ч. В дальнейшем он (объединенный с галаевским) держал фронт в направлении ст. Тихорецкой, а отряд полковника Лесевицкого — ст. Кавказской (на тимашевское направление выдвинулся отряд капитан Раевского). Формировались и более мелкие части, в частности, конная сотня имени войсковой старшина Галаева (около 50 офицеров), 1-я Кубанская добровольческая батарея имени войсковой старшина Галаева, отряды есаула Бардижа, войскового старшины Чекалова и другие{335}. На левом берегу Кубани действовали отряды полковников С.Улагая и Султана-Крым-Гирея{336}.

22 февраля на совещании у Кубанского атамана полковника Филимонова (помимо командующего войсками и членов правительства присутствовали ген. Эрдели, полковники Галушко, Науменко, Косинов, Успенский, Кузнецов, Мальцев, Рашпиль, Ребдев, Султан-Келеч-Гирей и есаул Савицкий) было решено оставить Екатеринодар. 26 февраля 1918 г., накануне эвакуации города, Покровский (произведенный в полковники и назначенный 14 февраля командующим войсками Кубанской Области) приказал всем еще не состоящим в отрядах офицерам прибыть к нему, в результате чего прибыло около 180 чел.{337}. 1 марта вышедшие из города части были собраны и реорганизованы в ауле Шенжий и приняли следующий вид:

1-й стрелковый полк (подполковник Туненберг) — 1200 штыков (в т.ч. 700 офицеров, 400 юнкеров и 100 казаков) и 60 ч пулеметной прислуги;

Батарея (есаул Корсун) — 2 взвода (есаулы Корсун и Крамаров) по два орудия и 10 ч прислуги;

Черкесский конный полк (полковник Султан-Келеч-Гирей) — 600 чел.;

Конный отряд полковника Кузнецова — 100 чел. ;

Конный отряд полковника Демяника — 50 чел. (все офицеры);

Пластунский отряд полковника Улагая — 100 чел. (в т.ч. 50 конных), из которых 85 офицеров ;

Кубанская дружина (полковник Образ) — 65 чел.;

Кубанская отдельная инженерная сотня (капитан Бершов, потом полковник Попов);

Конвой командующего отрядом (капитан Никитин);

Кубанский лазарет (доктор Пеллерман);

Обоз (генерал-лейтенант Карцов){338}.

14 марта кубанские части, всего 3300 бойцов соединились с Добровольческой армией{339}. Оставленные в ауле Шенжий или, по другим данным, самовольно отделившиеся отряд полковника Кузнецова и батарея Корсуна 23 марта были почти полностью уничтожены красными на побережьи у с. Божьи Воды, 65 чел. взяты в плен, а полковник Кузнецов впоследствии расстрелян в Туапсе. Обычно же при ликвидации мелких отрядов, отделившихся от армии, пленные расстреливались на месте{340}.

* * *

Вскоре после соединения армия была переформирована в две пехотные бригады: в 1-ю бригаду (ген.. Марков) входили Офицерский и Кубанский стрелковый полки, 1-я Инженерная рота (бывш. Техническая) и 1-я отдельная батарея, во 2-ю (ген.. Богаевский) — Корниловский и Партизанский полки, Пластунский батальон (кубанский), 2-я Инженерная рота (кубанская) и 2-я отдельная батарея, в конную — Конный и Черкесский полки, Кубанский конный дивизион (потом полк) и конная батарея (кубанская){341}. Конный полк (впоследствии 1-й Офицерский конный) состоял из остатков мелких конных частей (27 марта 1-й и 2-й дивизионы были слиты в полк{342}) — тогда почти исключительно из офицеров (в частности, офицеры и юнкера-кубанцы составили 2 офицерскую сотню во главе с полковником Рашпилем) и понес огромные потери в знаменитой конной атаке под Екатеринодаром (в одной только сотне полковника Рашпиля было убито 32 офицера){343}. Кубанский конный дивизион, в который после соединения была сведена кубанская кавалерия впоследствии развернулся в Корниловский конный полк под командой подполковника Корнилова и затем полковника Косинова{344}.

За 80 дней похода (из которых 44 дня боев) — с 9 февраля по 30 апреля армия прошла 1050 верст. Каждый бой для двигавшейся в постоянном окружении голодной и оборванной крохотной офицерской армии был ставкой на жизнь или смерть. Никто из офицеров не ждал для себя пощады в случае поражения. Они могли выжить, только составляя армию, и армию побеждающую. Проходя десятки километров то по заснеженной степи, то по жидкой грязи, переходя по грудь в воде ледяные речки, ночуя в грязи и снегу под открытым небом, офицерам пришлось претерпеть неимоверные лишения, справедливо создавшие «первопоходникам» тот ореол мученичества, которым они были окружены впоследствии{345}. Именно эти люди стали ядром и душой Белого движения на Юге России, из их числа выдвинулись почти все видные командиры белых частей («первопоходниками» были практически все командиры батальонов и полков и большинство командиров рот Добровольческой армии), многие из них дослужились до высоких чинов.

Среди 3683 участников похода было 36 генералов (в т.ч. 3 генерала от инфантерии и генерала от кавалерии и 8 генерал-лейтенантов), 190 полковников, 50 подполковников и войсковых старшин, 215 капитанов, ротмистров и есаулов, 220 штабс-капитанов, штабс-ротмистров и подъесаулов, 409 поручиков и сотников, 535 подпоручиков, корнетов и хорунжих, 668 прапорщиков, 12 морских офицеров (в т.ч. 1 капитан 1-го ранга и 1 капитан 2-го ранга), 437 вольноопределяющихся, юнкеров, кадет и добровольцев и 2 гардемарина, 364 унтер-офицеров (в т.ч. подпрапорщиков и им равных), 235 солдат (в т.ч. ефрейторов и им равных) и 2 матроса. Кроме того — 21 врач, 25 фельдшеров и санитаров, 66 чиновников, 3 священника и 14 гражданских лиц. Из 165 женщин 15 были прапорщиками, 17 рядовыми доброволицами, 5 врачами и фельдшерицами, 122 сестрами милосердия и только 6 не служили в армии{346}. Всего в походе, не считая женщин и гражданских лиц, приняли участие 2325 офицеров и 1067 добровольцев. По возрасту — старше 40 лет было около 600 ч, и около 3000 моложе{347}. После возвращения Добровольческой армии на Дон она была реоганизована и пополнилась новыми добровольцами.

Поход Яссы — Дон

По прибытии ген. Алексеева на Дон между ним и штабом Румынского фронта была налажена связь, и там возникла идея о формировании Корпуса русских добровольцев для отправки на Дон. В это время в Яссах (где находился штаб фронта), находилось много офицеров, покинувших свои разложившиеся части. Начало отряду Дроздовского было положено так. Среди приехавших в Яссы были 9 офицеров 61-й артиллерийской бригады во главе с капитаном С.Р.Ниловым, намеревавшихся ехать на Дон. В штабе фронта они встретили сочувственное отношение капитана Федорова и полковника Давыдова, которые просили их подождать. «Неожиданно, поздно вечером 15 декабря в их комнату вошел в сопровождении полковника капитан Федоров. После взаимных приветствий присутствующие узнали, что пришел полковник Дроздовский — начальник 14-й пехотной дивизии. Полковник Дроздовский сразу приступил к делу. «Я думаю, — сказал он, — начать в Яссах формирование отряда для борьбы с большевиками. Согласны ли вы присоединиться ко мне?» Ответ был единодушный — «Так точно». «Кто из вас старший?» — спросил полковник Дроздовский. Представился капитан Нилов. «Завтра в штабе фронта у полковника Давыдова получите ордер на помещение и будете комендантом». В этот момент было положено основание будущего отряда, совершившего поход Яссы — Дон, а утром, 16 декабря 1917 г., одна из палат лазарета Евгеньевской Общины Красного Креста явилась колыбелью 1-й бригады Русских Добровольцев»{348}.

На ул.Музилер, 24 было открыто Бюро записи. Поступающие в бригаду давали подписку: «1. Интересы Родины ставить превыше всех других, как то: семейных, родственных, имущественных и прочих.», а также не роптать на недостатки обеспечения и неудобства. М.Г.Дроздовским были посланы офицеры-вербовщики в Одессу, Киев и другие крупные города и организован сбор оружия у разлагающихся частей фронта. Первое время бригада существовала неофициально: штаб фронта лишь закрывал глаза на ее деятельность, но 24 января ген. Щербачев решился открыто поддержать формирование добровольческих частей. Решено было сформировать 2-ю бригаду в Кишиневе и 3-ю в Белграде. Несмотря на настояния М.Г.Дроздовского, Щербачев не решился отдать приказ по фронту, предписывающий офицерам явиться в Яссы. Рядовые офицеры, знающие о формированиях лишь случайно, ждали такого приказа, исходящего от непосредственного начальника, и там, где командир проявлял такую инициативу, шли за ним. (В частности, командир 2-го Балтийского морского полка в Измаиле полковник Жебрак, собрал всех своих офицеров и выступил на соединение с Дроздовским.)

Поступавшие в бригаду офицеры сначала группировались в общежитии лазарета, а затем партиями направлялись в Скынтею, где распределялись по родам войск. Первой частью, сформированной Дроздовским, была конно-горная батарея капитана Колзакова, затем пулеметная команда, 1-я рота подполковника Руммеля, 2-я капитана Андриевского и легкая батарея полковника Ползикова. Вскоре были созданы кавалерийский эскадрон (на базе группы офицеров 8-го драгунского полка) штабс-ротмистра Аникеева, гаубичный взвод подполковника Медведева и бронеотряд{349}.

Однако после оставления Добровольческой армией Ростова связь со штабом фронта прервалась, и последний, растерявшись и не считая возможным рисковать, издал приказ о расформировании добровольческих частей, освобождающий всех записавшихся от подписки. «Агитация против похода изводит, со всех сторон каркают представители генеральских и штаб-офицерских чинов; вносят раскол в офицерскую массу. Голос малодушия страшен, как яд. Колебания и сомнения грызут....Только неодолимая сила должна останавливать, но не ожидание встречи с ней. А все же тяжело», — писал в дневнике Дроздовский{350}. 2-я бригада ген. Белозора в Кишиневе (около 1000 ч) была распущена, но Дроздовский отказался подчиниться и, пробившись сквозь заслоны румынских войск, пытавшихся разоружить отряд, со своей бригадой и присоединившимися к ней офицерами 2-й бригады (60 чел.) и других частей 26 февраля 1918 г. вышел в поход на Дон{351}.

Отряд Дроздовского состоял из следующих частей: стрелковый полк (ген.. Семенов), конный дивизион (штабс-ротмистр Гаевский) из двух эскадронов (штабс-ротмистр Аникиев и ротмистр Двойченко), конно-горная батарея (капитан Колзаков), легкая батарея (полковник Ползиков), гаубичный взвод (подполковник Медведев), броневой отряд (капитан Ковалевский), техническая часть, лазарет и обоз. Начальником штаба отряда был полковник М.Войналович, его помощником — подполковник Лесли, начальником артиллерии — генерал-лейтенант Невадовский (поступивший сначала рядовым). Отряд насчитывал 1050 чел., из которых 2/3 (667 чел.) были офицеры — все молодые (штаб-офицеров, кроме штабных, было всего 6 человек){352}.

По пути к отряду присоединялись офицеры и добровольцы, но далеко не все. «Офицерство записывается позорно плохо и вяло.» Мелитополь дал около 70 ч, Бердянск — 70–75, Таганрог — 50, большая группа офицеров из Одессы осталась на месте, дезориентированная ложным известием о гибели отряда{353}. Пройдя с боями огромное расстояние, отряд Дроздовского 21 апреля 1918 г. взял Ростов и соединился с восставшими казаками, освободив с ними Новочеркасск. В Новочеркасске поступало ежедневно так много добровольцев, что через 10 дней Офицерский полк развернулся из одного батальона в три, а численность всего отряда возросла до 3 тыс. человек. 27 мая отряд Дроздовского торжественно соединился с Добровольческой армией{354}.

Южная Армия

Южная Армия, формировавшаяся в Киеве союзом «Наша Родина» (герцог Г.Лейхтенбергский и М.Е.Акацатов), имела монархическую и прогерманскую ориентацию. В июле 1918 г. при союзе в Киеве было образовано бюро (штаб) Южной Армии, которым руководили полковники Чеснаков и Вилямовский, имевшее целью вербовку добровольцев и отправку их в Богучарский и Новохоперский уезды Воронежской губ., где формировалась 1-я дивизия ген. В.В.Семенова. Начальником штаба армии был приглашен ген. Шильдбах (бывший командир л.-гв.Литовского полка), начальником контр-разведки Южной Армии в Киеве в августе 1918 г. был будущий создатель Русской Западной армии подполковник Бермонт (кн.Авалов). В августе началось формирование 2-й дивизии ген. Джонсона в Миллерово и штаба корпуса. В течение 3-х месяцев по всей Украине было открыто 25 вербовочных бюро, через которые отправлено в армию около 16 тыс. добровольцев, 30% которых составляли офицеры, и около 4 тыс. в Добровольческую армию через Краснова{355}. В конце августа были сформированы эскадрон 1-го конного полка (полковник Якобсон) в Чертково и пехотный батальон в Богучаре. В штаб армии начали поступать предложения от целых офицерских составов кавалерийских и пехотных полков, сохранивших свои знамена и штандарты, вступить в армию при условии сохранения их частей{356}.

Гетман Скоропадский активно поддерживал идею создания Южной армии. Именно он передал в армию кадры 4-й пехотной дивизии (13-й Белозерский и 14-й Олонецкий полки), из которых планировалось еще весной создать Отдельную Крымскую бригаду украинской армии. Кроме того, Южной армии были переданы кадры 19-й и 20-й пехотных дивизий, почти не использованные в гетманской армии. Именно они послужили основой для 1-й и 2-й дивизий Южной армии, а в начале 1919 года организационно вошли в состав Добровольческой армии 5-й дивизией и 13-м Белозерским полком 3-й дивизии.

Предполагалось, что Южная Армия будет действовать вместе с Донской, и атаман требовал перевода этих формирований в Кантемировку. После перевода их в район Чертково и Кантемировки, обнаружилось, что насчитывается едва 2000 ч, в т.ч. не более половины боеспособных, «остальные, — как писал Донской атаман, — священники, сестры милосердия, просто дамы и девицы, офицеры контрразведки, полиция (исправники и становые), старые полковники, расписанные на должности командиров несуществующих полков, артиллерийских дивизионов и эскадронов и, наконец, разные личности, жаждущие должностей губернаторов, вице-губернаторов и градоначальников, с более или менее ярким прошлым». Краснову пришлось выгнать более половины офицеров и просить Деникина о присылке их из Добровольческой армии, в чем ему было отказано{357}. К октябрю боевой элемент Южной Армии исчислялся всего 3,5 тыс. людей{358}. К концу октября. после четырех месяцев формирования Южная Армия насчитывала едва 9 тыс. штыков. Она была передана Северо-Восточному фронту Донской армии как «Воронежский корпус», и 7 ноября ген. Семенов со своей дивизией выступил на фронт. Однако в ноябре при 3000 шт. на фронте армия имела в тылу более 40 штабов, управлений и учреждений и в ней числилось около 20 тыс. чел.{359}.

Астраханская Армия формировалась в Киеве независимо от Южной рядом организаций крайне правого толка и в отличие от последней была очень тесно связана с германским командованием{360}. Одним из ее организаторов был полковник Потоцкий{361}. Астраханский корпус во главе с Астраханским атаманом кн. Тундутовым (начальник штаба полковник Рябов) насчитывал около 3000 ч пехоты и 1000 конницы и оборонял степи за Манычем. После 1-го Кубанского похода в Астраханскую армию по призыву штабс-капитана Парфенова перешли до 40 только что произведенных в нем офицеров (через полтора месяца от них осталось 8 чел.){362} . В Астраханской армии служило также немало офицеров-уроженцев нижнего Поволжья{363}. Саратовский корпус (в начале формирования именовался Русской народной армией) формировался летом 1918 г. на севере Донской области и действовал на царицынском направлении{364}. Он никак не мог вырасти больше бригады; составленная из крестьян Саратовской губ., она воевала в составе Донской армии{365}.

Саратовская и Астраханская армии так же формировались при непосредственном участии гетмана Скоропадского. Этим армиям (как и Южной) из украинской казны были переданы громадные суммы на содержание. Реально же в Астраханском корпусе был сформирован лишь 1-й Астраханский пехотный полк, а в Саратовском — несколько отдельных «полков» крайне малой силы.

Ген. Гурко отмечал, что немецкое командование, видя в Добровольческой армии силу себе враждебную, почти столь же мечтающую о возобновлении войны с Германией, как и о свержении большевиков, препятствовало поступлению в нее добровольцев, поощряя, напротив, комплектование Южной Армии, однако «гвардейское офицерство в Южную Армию не шло, считая ее прогерманской, и инстинктивно стремилось в Ростов и Новочеркасск». Н.Н.Головин также писал, что «немецкие формирования не пользовались той популярностью, какой пользовалась Добровольческая армия»{366}. Тем не менее, по мнению А.С.Лукомского, Добровольческой армии был нанесен существенный вред: «Очень и очень многие из хороших офицеров, стремившихся попасть в Добровольческую армию Деникина, теперь или шли в Южную армию, или, не идя ни туда, ни сюда, заняли выжидательную позицию, выясняя, какие же лозунги в Добровольческой армии. Это же послужило причиной задержать свой отъезд в Добровольческую армию и для менее устойчивой части офицеров, нашедших предлог и объяснение — для неисполнения своего гражданского долга»{367}. После поражения Германии В.В.Шульгин обратился в №36 газеты «Россия» к руководителям Астраханской и Южной армий с письмом, где, в частности, говорилось: «Ваша тяжкая жертва была принесена напрасно» и советовал «соединиться с людьми, которые, как и вы любят Россию, но которые шли к ее спасению другими путями». Сам Шульгин считал, что в скором времени следует ожидать массового бегства офицеров из Южной армии в Добровольческую (на что ген. Драгомиров писал ему, что «нужно успокоить офицеров Южной Армии и убедить их не уходить из ее рядов, т.к. в скором времени все равно они попадут под наше начальство»){368}.

30 сентября 1918 г. Донской атаман издал приказ о формировании Особой Южной армии из трех корпусов: Воронежского (бывшая Южная армия), Астраханского (бывшая Астраханская армия) и Саратовского (бывшая Русская народная армия) во главе с ген. Н.И.Ивановым (начальник штаба ген. Залесский){369}. Осенью 1918 г. она насчитывала более 20 тыс. ч, из которых на фронте находилось около 3 тыс. бойцов. Части армии, действовавшие на воронежском и царицынском направлении, понесли большие потери. В феврале-марте 1919 г. они были переформированы и вошли в состав 6-й пехотной дивизии ВСЮР{370}.

Донское офицерство

К моменту занятия Дона большевиками в войске состояло около 6 тыс. офицеров{371} (донская артиллерия на 1.01.1918 г. насчитывала 213 офицеров){372}. Однако далеко не все они активно боролись с большевиками на стороне своего войскового атамана. По прибытии на Дон фронтовые казачьи части фактически распались, и, хотя отношение к офицерам осталось уважительным, они были лишены возможности повести их за собой. Значительная часть казаков, уставшая от войны и не испытавшая еще власти большевиков, не склонна была оказывать им сопротивление. Придя на Дон, полки расходились по станицам, с офицерами обычно прощались миролюбиво и даже сердечно. Последние, впрочем, были уверены, что испытав на себе большевистскую власть, казаки возьмутся за оружие, как сказал при прощании один из офицеров 3-го полка: «Погодите, весною нас еще позовете!»{373} Как отмечал Деникин, «донское офицерство, насчитывающее несколько тысяч, до самого падения Новочеркасска уклонилось вовсе от борьбы: в донские партизанские отряды поступали десятки, в Добровольческую армию единицы, а все остальные, связанные кровно, имущественно, земельно с войском, не решались пойти против ясно выраженного настроения и желаний казачества»{374}.

Поэтому единственной силой, которой располагало Донское правительство, были добровольческие отряды, возглавляемые наиболее решительными офицерами (в последствии ушедшими во главе их в Степной поход) и в значительной мере из офицеров же (не только казачьих) и состоявшие. Особенно прославились отряды кубанского сотника Грекова (сформированный в ноябре на базе группы кубанцев, возвращавшихся с фронта, и к концу января насчитывавший до 150 ч), есаула Р.Лазарева, войскового старшины Э.Ф.Семилетова, есаула Ф.Д.Назарова, поручика В.Курочкина, сотника Попова (погибший в конце января у хут. Чекалова) и самый большой — есаула В.М.Чернецова{375}. Отряд последнего (сформированный 30 ноября{376}), численностью до 600 чел, успешно громил многократно превосходящие по силе красные части, но 21 января недавно произведенный в полковники Чернецов под Глубокой попал в плен и был зарублен вместе с примерно 40 офицерами и добровольцами своего отряда{377}. Существовала также Донская офицерская дружина (200 ч, в т.ч. 20 офицеров){378} и партизанская артиллерия из добровольцев: Отдельный взвод есаула Конькова и еще три — сотника Е.Ковалева, есаула Абрамова и подъесаула Т.Т.Неживова, а также Семилетовская батарея (штабс-капитан Щукин) и отдельные орудия (есаул А.А.Упорников и сотник Лукьянов){379}.

После самоубийства Каледина несколько сот офицеров во главе с ген. П.Х.Поповым (начальник штаба полковник В.И.Сидорин) ушли в Степной поход (1727 чел. боевого состава, в т.ч. 617 конных при 5 орудиях и 39 пулеметах). Состав Степного отряда был следующий:

отряд войскового старшины Э.Ф.Семилетова (куда вошли отряды войскового старшины Мартынова, есаула Боброва и сотника Хоперского) — 701 чел.; пехотой командовал полковник Лысенков (сотнями — войсковые старшины Мартынов и Ретивов, капитан Балихин, есаулы Пашков и Тацин), конницей — войсковой старшина Ленивов (сотнями — подъесаулы Галдин и Зеленков);

отряд (конный) есаула Ф.Д.Назарова — 252 чел.;

отряд полковника К.К.Мамонтова (заместитель полковник Шабанов), куда вошли отряды полковников Яковлева и Хорошилова — 205 пеших и конных;

юнкерский конный отряд есаула Н.П.Слюсарева (помощник есаул В.С.Крюков) — 96 чел.;

Атаманский конный отряд полковника Г.Д.Каргальскова (заместитель войсковой старшина Хрипунов) — 92 чел.;

Конно-офицерский отряд полковника Чернушенко (заместитель есаул Дубовсков) — 85 чел.;

Штаб-офицерская дружина ген. Базавова (заместитель полковник Ляхов) — 116 чел.;

Офицерская боевая конная дружина войскового старшины Гнилорыбова — 106 чел.;

инженерная сотня ген. Модлера — 36 чел.

Артиллерия была представлена Семилетовской батареей (капитан Щукин), батареями есаулов Неживова и Кузнецова (орудие сотника Мелихова). Штаб-офицерская дружина ген. Базавова, почти полностью состояла из бывших в отставке по возрасту генералов и штаб-офицеров. Среди участников Степного похода офицеры составляли очень большой процент причем, в т.ч. и на командных должностях, было немало и не казаков — полковники Чернушенко и Лысенко, капитан Балихин и др. Позже отряд пополнился калмыками ген. И.Д.Попова (сотни полковника Абраменкова, войскового старшины Кострюкова, подъесаула Аврамова и сотника Яманова). С пополнениями отряд вырос к концу марта до 3 тыс. чел. (2850 плюс 251 нестроевой). В самом походе потери были относительно невелики (к концу марта убит 81 чел.), но его участники были наиболее активными участниками войны и не удивительно, что большинство их (свыше 1600 чел.) погибло еще до мая 1919 г., а к моменту эвакуации из Крыма их оставалось около 400{380}.

Оставшиеся же на Дону офицеры были перебиты в Новочеркасске и других местах. Многим удалось укрыться в своих станицах и на хуторах, где они дождались весны. Отдельные офицеры создавали свои отряды из казаков, калмыков, офицеров и юнкеров и оказывали сопротивление большевикам. В беспорядочной войне, развернувшейся по всему Дону, гибли и те, кто не принимал в ней участия. Потери донского офицерства были громадны. Например, 24 февраля в ст.Платовской из отряда Гнилорыбова было убито свыше 300 человек. К оставшимся в станицах офицерам отношение стариков и большинства фронтовиков было сочувственное. «Мутила рвань, кучка негодяев, нестроевые, обозники, оставшиеся дома, подкупленная муть дна и особенно иногородние, которые, видя офицеров, шипели от злости, рисуя себе картину, как они будут расправляться с ними, линчевать, убивать». В начале апреля офицеров взяли на учет. К Пасхе положение ухудшилось, за офицерами усиленно наблюдали. При начале восстания было приказано арестовать всех офицеров{381}.

В марте 1918 г. Войсковой круг в ст.Константиновской избрал атаманом ген. П.Н.Краснова, а в начале апреля донское казачество повсеместно восстало против большевиков. Восстанием в большинстве станиц руководили скрывавшиеся там офицеры. Из сальских степей вернулись и отряды П.Х.Попова. Так сложилась Донская армия. В течение всего 1918 г. она действовала отдельно от Добровольческой, и положение и роль офицеров в ней существенно отличались. Единым организмом обе армии стали только с избранием в начале 1919 г. донским атаманом А.П.Богаевского и создания Вооруженных Сил Юга России (ВСЮР).

В апреле Донская армия состояла из 6 пеших и 2-х конных полков Северного отряда полковника Фицхелаурова, одного конного полка в Ростове и нескольких небольших отрядов, разбросанных по всей области. Полки имели станичную организацию с численностью от 2–3 тысяч до 300–500 ч — в зависимости от степени патриотического подъема в станице. Они были пешие, с конной частью от 30 до 200–300 шашек{382}. К концу апреля армия насчитывала до 6 тыс. чел., 30 пулеметов, 6 орудий (7 пеших и 2 конных полка). Она состояла из трех групп под общим командованием П.Х.Попова: Южная (полковник С.В.Денисов), Северная (войсковой старшина Э.Ф.Семилетов; бывший Степной отряд) и Задонская (полковник И.Ф.Быкадоров). В апреле командующим был назначен генерал-майор К.С.Поляков, начальником штаба — полковник С.В.Денисов, с мая ставший командующим{383}.

На 12 мая 1918 г. войсковому штабу было подчинено 14 отрядов: генералов Фицхелаурова, Мамонтова, Быкадорова, полковников Туроверова, Алферова, Абрамовича, Тапилина, Епихова, Киреева, Толоконникова, Зубова, войсковых старшин Старикова и Мартынова, есаула Веденеева. К 1 июня отряды были сведены в 6 более крупных групп: Алферова на Севере, Мамонтова под Царицыном, Быкадорова под Батайском, Киреева под Великокняжеской, Фицхелаурова в Донецком районе и ген. Семенова в Ростове{384}. В середине лета армия увеличилась до 46–50 тыс. чел. , по другим данным, к концу июля — 45 тыс. чел.{385}, 610 пулеметов и 150 орудий{386}. С августа 1918 г. станичные полки сводились, образуя номерные 2–3-х батальонные полки, а конные — 6-ти сотенные, распределенные по бригадам, дивизиям и корпусам на 4-х фронтах: Северном, Северо-Восточном, Восточном и Юго-Восточном. Тогда же завершилось формирование Молодой армии из казаков 19–20 лет: 2 пехотных бригады, 3 конные дивизии, саперный батальон и технические части с артиллерией{387}.

Летом 1918 г. не считая постоянной Молодой армии, под ружьем находилось 57 тыс. казаков. К декабрю на фронте было 31,3 тыс. бойцов при 1282 офицерах; Молодая армия насчитывала 20 тыс. ч, Донской кадетский корпус насчитывал 622 кадета, имелось Новочеркаское училище, Донская офицерская школа (для подготовки командиров рот и сотен из офицеров военного времени, которые иначе не могли получить эти должности) и военно-фельдшерские курсы. К концу января 1919 г. Донская армия имела под ружьем 76,5 тыс. ч{388}. Донские полки в 1919 г. имели в строю по 1000 сабель, но после трех месяцев боев их состав сокращался до 150–200{389}. В составе Донской армии была в 1918 г. железнодорожная бригада (генерал-майор Н.И.Кондырин) из 4-х дивизионов по 3 бронепоезда и 5 отдельных бронепоездов. Экипажи их насчитывали 9 офицеров и 100 солдат. В 1919 г. бригада была разделена на два полка (полковники Рубанов и Ляшенко) по 9 бронепоездов{390}.

Офицерами в полках были уроженцы тех же станиц. Если их не хватало, брали и из других станиц, а в случае крайней необходимости — офицеров-неказаков, которым первое время не доверяли. По отзыву Краснова, младшие офицеры были хороши, но сотенных и полковых недоставало. Пережившие за время революции слишком много оскорблений и унижений старшие начальники недоверчиво относились к казачьему движению и первое время прятались по станицам и в Новочеркасске, избегая идти на фронт. Дисциплина была братская. Офицеры ели с казаками из одного котла, жили в одной хате — ведь они и были роднею этим казакам, часто у сына в строю во взводе стоял отец или дядя, но приказания их исполнялись беспрекословно, за ними следили, и если убеждались в их храбрости, то поклонялись им и превозносили. Такие люди, как Мамонтов, Гусельщиков, Роман Лазарев, были в полном смысле вождями, атаманами старого времени... Офицерам «своего» полка, то есть знакомым, казаки отдавали воинскую честь. Казаки требовали, чтобы офицеры шли впереди. Поэтому потери в командном составе были очень велики{391}.

Сначала было решено не препятствовать уходу офицеров в отставку, и очень многие этим воспользовались. Однако оказалось, что резерв офицерства совсем не так велик, как предполагалось. Спасаясь от преследований, донские офицеры распылились по всей России, и было невозможно их собрать. «Кроме того, среди наличных офицеров многие были сильно утомлены физически и настолько глубоко пережили стадию своего морального унижения и оскорбления, что навсегда потеряли веру в успех дела и, следовательно, к предстоящей работе совсем не годились.» Поэтому были срочно предприняты следующие меры: 1) создана особая врачебная комиссия для проверки заявлений о непригодности к службе, 2) без всяких исключений было проведено в жизнь распоряжение (приказ №213) о командировании на фронт всех годных к строю и оставлении на административных должностях только негодных к нему, 3) открыт прием в армию неказачьих офицеров (приказ №24), 4) казачьим офицерам воспрещен переход в Добровольческую армию, а служившие там были отозваны, 5) воспрещен уход в отставку ранее 31 года, а ушедшие возвращены. На первое время армию удалось обеспечить офицерами, хотя качество их оставляло желать лучшего{392}. В дальнейшем Донская армия практически всегда ощущала огромный недостаток в офицерах (командование Добровольческой армии весьма неохотно направляло туда своих офицеров), который пополняла широким производством отличившихся в бою урядников{393}. К концу марта 1920 г., на момент Новороссийской катастрофы, донское офицерство насчитывало около 5 тыс. человек{394}.

Организация армии

Историю белой армии на Юге России можно разделить на несколько этапов, каждому из которых соответствовал, как правило, и организационный: 1) зарождение и первые бои на Дону и Кубани, 2) 1-й Кубанский поход, 3) 2-й Кубанский поход, 4) осенне-зимние бои 1918 г. в Ставропольской губернии и освобождение Северного Кавказа, 5) бои в Каменноугольном бассейне зимой-весной 1919 г., 5) от наступления на Москву до эвакуации Новороссийска (лето 1919 — март 1920 гг.), 6) борьба Русской Армии в Крыму. Как общая численность ее, так и удельный вес офицеров в ее составе на каждом из этих этапов. естественно, различались.

Выше уже говорилось об организации белых частей в первой половине 1918 г. В начале июня, перед выступлением во 2-й Кубанский поход, армия была разбита на дивизии: 1-я пехотная (генерал-лейтенант Марков) — 1-й Офицерский, 1-й Кубанский стрелковый, 1-й Офицерский конный полки, 1-я Инженерная рота, 1-я Офицерская батарея и Отдельная конная сотня; 2-я пехотная дивизия (генерал-майор Боровский) — Корниловский ударный, Партизанский пехотный, 4-й Сводный Кубанский конный полки, 2-я Инженерная рота и 2-я Офицерская батарея{395}; 3-я пехотная дивизия (полковник Дроздовский) — 2-й Офицерский стрелковый, 2-й Офицерский конный полки, 3-я Инженерная рота, 3-я Отдельная легкая, Конно-горная и Мортирная батареи; 1-я конная дивизия (генерал от кавалерии Эрдели) — 1-й Кубанский (Корниловский), 1-й Черкесский, 1-й Кавказский и 1-й Черноморский конные полки и конно-горная батарея; 1-я казачья Кубанская бригада (генерал-майор Покровский) — 2-й и 3-й Кубанские конные полки и взвод артиллерии; не входили в состав дивизий Пластунский батальон{396}, 6-дюймовая гаубица, радиостанция и 3 броневика («Верный», «Доброволец» и «Корниловец»){397}.

В июле-августе 1918 г. 1-я конная дивизия включала полки: Корниловский, 1-е Уманский, Запорожский, Екатеринодарский и Линейный, 2-й Черкесский, 1-я Кубанская казачья дивизия (ген.. Покровский) — 2-е полки этих наименований{398}. 2-я Кубанская казачья дивизия (полковник Улагай) включала 1-й и 2-й Хоперские, 1-й Лабинский и 2-й Кубанский полки{399}. Были также Отдельная Кубанская казачья бригада (полковник Шкуро) и Пластунская бригада (ген.. Гейман){400}. В отряде Шкуро в сентябре 1918 г. состояли 1-я Кавказская дивизия (1 и 2-й Партизанские, 1 и 2-й Хоперские, 1 и 2-й Волжские), 1-я Туземная горская (1 и 2-й Кабардинские, 2 и 3-й Черкесские, Карачаевский полк и Осетинский дивизион) и пластунская бригада (Офицерский, Терский и Хоперский батальоны){401}. В армии существовали также 1-й Ставропольский офицерский полк (сформирован после занятия Шкуро Ставрополя из имевшихся в городе офицеров, юнкеров и студентов{402}), 1-й Астраханский добровольческий полк, 1-й Украинский добровольческий полк, Солдатский полк (сформирован в июле из пленных красноармейцев, позже ему передано знамя 83-го пехотного Самурского полка, и полк переименован в Самурский) и другие части.

В ноябре 1918 г. дивизии Казановича и Боровского были развернуты в 1-й и 2-й армейские корпуса, сформирован 3-й армейский корпус (ген. Ляхов), а из 1-й конной и 2-й Кубанской дивизий сформирован 1-й конный корпус (ген..Врангель){403}. В декабре в составе армии были созданы Кавказская группа, Донецкий, Крымский и Туапсинский отряды{404}. В Крыму с конца 1918 г. формировались также сводные полки 13-й и 34-й пехотных дивизий, входившие в 4-ю пехотную дивизию{405}. К началу 1919 г. Добровольческая армия состояла из пяти корпусов: 1–3 армейские, Крымско-Азовский и 1-й конный; в феврале последний переименован в 1-й Кубанский и создан 2-й Кубанский корпус, включавшие 5 пехотных и 6 конных дивизий, 2 отдельные конные и 4 пластунские бригады. В состав 1 и 2-го корпусов в феврале вошли переданные донским атаманом части бывших Астраханской и Южной армий{406}.

В начале 1919 г. были образованы Вооруженные Силы Юга России, состоявшие из ряда оперативных объединений, важнейшими из которых были Добровольческая, Донская и Кавказская армии. В составе ВСЮР также числились с 22.01.1919 г. действовавшие отдельно Войска Закаспийской области. Кроме того, существовала государственная стража и морские силы (Черноморский флот, Каспийская и речные флотилии). К осени 1919 г. ВСЮР имели также запасные: пулеметный батальон, инженерный полк и бронеавтомобильный дивизион, 7 отдельных дивизионов тяжелой артиллерии, 10 отдельных телеграфных рот (3 дивизиона), 6 автомобильных батальонов, 8 железнодорожных батальонов, 3 местные бригады и ряд других отдельных частей{407}. Бронепоездные силы (не считая бронепоездов Донской армии) состояли из 10 дивизионов (по два легких и тяжелому бронепоезду) и свыше 20 отдельных бронепоездов{408}.

Добровольческая армия (генерал-лейтенант В.З.Май-Маевский) включала к середине июня 1919 г. 1 армейский (1-я, 3-я и 7-я пехотные дивизии) и 3-й конный (1-я Кавказская и 1-я Терская казачьи дивизии) корпуса, 2-ю Кубанскую пластунскую бригаду, а также части Таганрогского гарнизона и штаба армии, к концу июля в нее были включены группа ген. Промтова (5-я пехотная дивизия и 2-я Терская пластунская бригада) и вновь сформированный 5-й кавалерийский корпус, в который была сведена вся регулярная кавалерия: 1-я (полки Сводно-Гусарский, Сводно-Уланский и сводные 9-й и 12-й кавалерийских дивизий русской армии; осенью также Ингерманландский гусарский и 1-й конный) и 2-я (полки Сводно-Драгунский, сводный Кавказской кавалерийской дивизии, 1-й и 2-й Сводно-гвардейские полки и дивизион Гардейской конной артиллерии; осенью также 2-й и 3-й конные) конные дивизии{409}. К 15 сентября в 1-м корпусе числились 1-я (марковские и корниловские полки), 3-я (дроздовские полки) и 9-я (Алексеевский, Белозерский, Олонецкий и Сводно-стрелковый полки) дивизии (отдельно существовал Сводный полк 1-й отдельной кавалерийской бригады), а из 5-й и 7-й (полки: сводный 4-й стрелковой дивизии, Якутский и сводный 15-й пехотной дивизии) был образован 2-й армейский корпус. 27 октября 1919 г. 1-я и 3-я пехотные дивизии (куда входили «именные» полки) были развернуты в 4 именных дивизии: Корниловскую, Марковскую, Дроздовскую и Алексеевскую (последняя выделена из 9-й дивизии; третьим ее полком стал Самурский) — по 3 полка, артбригаде 4-хдивизионного состава, отдельной инженерной роте и запасному батальону, а из 5-й дивизии (где остались Кабардинский и сводные полки бывших 19-й и 20-й пехотных дивизий) выделена Сводно-гвардейская. Кроме того, была сформирована 1-я Отдельная пехотная бригада из двух сводных полков бывшей 31-й пехотной дивизии{410}.

Кавказская армия (генерал-лейтенант бар. П.Н.Врангель) включала сначала 1–3-й конные (3-й конный корпус составлен из 1-й конной и Горской дивизий, но через несколько дней, когда 1-й и 2-й корпуса были переименованы в Кубанские, 1-я Терская и Кавказская казачья дивизии составили 3-й Кубанский, а 3-й конный переименован в 4-й) и Сводно-Донской корпуса, Астраханскую бригаду, и 6-ю пехотную дивизию (сводные: Астраханский, Саратовский, Гренадерский полки и Саратовский конный дивизион). После переформирования состав выглядел так: 1-й Кубанский корпус (1-я Кубанская, 2-я Терская и 6-я пехотная дивизии), 2-й Кубанский корпус (2-я и 3-я Кубанские дивизии и 3-я Кубанская пластунская бригада), Сводный корпус (Сводно-Горская и Донская Атаманская бригада), 4-й (бывший 3-й) конный корпус (1-я конная и Астраханская дивизии и Кубанская отдельная пластунская бригада). В оперативном подчинении был Сводно-Донской корпус (4-я и 13-я дивизии){411}. Состав корпусов постоянно менялся. В октябре 1-й Кубанский корпус включал Сводно-Гренадерскую дивизию (бывшая 6-я пехотная) с Павлоградским гусарским полком, 1-ю Кубанскую казачью дивизию, 2-ю Кубанскую пластунскую бригаду и 1-й отдельный тяжелый артдивизион, 2-й Кубанский (переброшен вскоре в Донскую и потом в Добровольческую армию) — 2-ю, 3-ю и 4-ю Кубанские казачьи дивизии, 4-й конный — 1-ю, Сводно-Горскую и Кабардинскую конные дивизии и 3-ю Кубанскую пластунскую бригаду; кроме того в армии были Нижневолжский (3-я Кубанская и Астраханская казачья дивизии и 5-й Кавказский стрелковый полк) и Заволжский (Кавказская стрелковая дивизия, 3-й Астраханский казачий полк и отряд степных партизан) отряды, Отдельная Кубанская казачья бригада, 2-я Терская пластунская бригада и Ставропольский конно-партизанский дивизион{412}.

Донская армия (генерал от инфантерии Л.А.Сидорин) после объединения с ВСЮР в феврале 1919 г. была переформирована. Из отрядов формировались корпуса и дивизии по 3–4 полка{413}. Армия состояла из 1-го, 2-го и 3-го Донских корпусов, к которым летом добавился 4-й{414}. В августе 1919 г. последовала новая реорганизация: четырехполковые дивизии превращались в трехполковые бригады, которые сводились в девятиполковые дивизии (по 3 бригады в каждой){415}.

Войска Новороссийской области (генерал-лейтенант Н.Н.Шиллинг) были развернуты 12.09.1919 г. из 3-го армейского корпуса, образованного 3 июня из Крымско-Азовской Добровольческой армии. В мае туда входили 5-я пехотная и Сводная конная (Сводно-кирасирский, 2-й Офицерский конный, 2-й Таманский казачий, Гвардейский сводно-кавалерийский дивизион, Сводный полк Кавказской кавалерийской дивизии и Гвардейская конно-артиллерийская батарея) дивизии{416}. В сентябре-октябре их основу составляла 4-я пехотная дивизия (Симферопольский офицерский полк и по два сводных полка бывших 13-й и 34-й дивизий), Чеченская конная дивизия, а также Славянский стрелковый и Крымский конный полки{417}.

Войска Киевской области (генерал от кавалерии А.М.Драгомиров) были образованы в августе 1919 г. В составе войск Новороссийской и Киевской областей воевали также малочисленные офицерские дружины, составленные из пожилых офицеров местных городов, в частности, Роменская офицерская дружина в несколько десятков ч{418}. Имелись также Войска Северного Кавказа (генерал от кавалерии И.Г.Эрдели), до 4.08.1919 г. именовавшиеся Войсками Терско-Дагестанского края, основу которых составляла 8-я пехотная дивизия (Апшеронский, Дагестанский и Ширванский полки и два сводных полка бывшей 52-й пехотной дивизии); они включали также 1-ю Кубанскую и 1-ю Терскую пластунские бригады, 2-ю Терскую казачью, Кабардинскую и Осетинскую конные дивизии и 5-й гусарский Александрийский полк. Основой войск Черноморского побережья (генерал-лейтенант С.К.Добророльский), была 2-я пехотная дивизия (Кавказский офицерский, Черноморский и 1-й Кубанский стрелковый полки){419}.

В декабре 1919 г. армия после тяжелого отступления и больших потерь была сведена в Добровольческий корпус. Регулярная кавалерия — в дивизию (гвардейская кавалерия была собрана в один Сводно-гвардейский полк, к ней присоединили л-гв. Гусарский и л-гв. Уланский Ее Величества полки из Сводно-горской дивизии и в январе 1920 г. л-гв. Гродненский гусарский из Сводно-гусарского полка{420}). Войска Киевской и Новороссийской областей прекратили существование, частично отойдя в Крым (3-й армейский корпус в начале 1920 г. включал Славянский, 1-й Кавказский стрелковый, Чеченский сводный полки), а группа войск ген. Бредова, отошедшая в Польшу, 3.03.1920 г. была переформирована в Отдельную Русскую Добровольческую армию (2-й армейский корпус из 5-й пехотной дивизии и Отдельной гвардейской бригады, 4-я стрелковая и 4-я пехотные дивизии, отдельные казачья и кавалерийская бригады){421}. Донская и Кубанская армии{422} прекратили свое существование.

После эвакуации Новороссийска и Одессы белые войска в Крыму в начале апреля 1920 г. были сведены в три корпуса — Добровольческий, Крымский и Донской, Сводную кавалерийскую дивизию и Сводную Кубанскую казачью бригаду. В мае, когда ВСЮР были переименованы в Русскую Армию, она состояла из 4-х корпусов. 1-й армейский ген. Кутепова включал Корниловскую, Марковскую, Дроздовскую, 1-я кавалерийскую (1–4-й полки регулярной кавалерии) и 2-я конную (Отдельная — 5–7-й полки и Донская казачья бригады) дивизии; 2-й армейский ген. Слащева — 13 и 34-ю пехотные и Терско-Астраханскую казачью бригаду; Сводный ген. Писарева — Кубанскую и 3-ю конную (астраханские казаки и туземцы) дивизии; Донской ген. Абрамова — 2 и 3-ю Донские дивизии и Гвардейскую бригаду{423}. В июле из конных частей был создан Конный корпус ген. Барбовича (1-я и 2-я дивизии), в 1-й корпус включили 6-ю пехотную дивизию, во 2-й — 2-ю Отдельную сводную конную бригаду. Отдельную группу составили части, предназначенные для десанта на Кубань (1-я и 2-я Кубанские казачьи и Сводная дивизии и Терско-Астраханская бригада). После новой реорганизации в середине сентября в 1-ю армию ген. Кутепова вошли 1-й армейский (Корниловская, Марковская и Дроздовская дивизии), Конный (1-я и 2-я кавалерийские и 1-я Кубанская казачья дивизии) и Донской (1-я и 2-я Донские конные и 3-я Донская дивизии) корпуса, во 2-ю ген. Драценко — 2-й (13-я и 34-я пехотные дивизии и Сводно-гвардейский полк) и 3-й армейские (6-я и 7-я пехотные дивизии); отдельно существовали Терско-Астраханская бригада, военные училища, авиация, бронепоездные, бронетанковые, позиционные артиллерийские и различные вспомогательные части. Строевая артиллерия была организована в виде одноименных с пехотными дивизиями артбригад и отдельных дивизионов{424}.

Численность и удельный вес офицеров в армии

О количестве офицеров, воевавших в белых войсках на юге России, можно судить, во-первых, по данным об общей численности армий и соединений и частей (сведения о которых имеются на то или иное время), во-вторых, по сведениям о доле офицеров в этих частях и соединениях и интенсивности обновления их состава (такие данные по отдельным частям довольно многочисленны), в-третьих, по числу погибших и эмигрировавших. Имеются приблизительные данные и об общем числе офицеров в армии по состоянию на определенное время. Следует иметь в виду, что приводимые данные о численности армии чаще всего имеют в виду либо число бойцов непосредственно на фронте, либо общее число их на данный момент, но только «штыков и сабель», т.е. без численности не только тыловых служб, но и артиллерии и других специальных войск. Если почти для всего 1918 г. число бойцов практически совпадало с численностью армии или было близко к ней, то в 1919 г. доля небоевого элемента (в т.ч. больных и раненых) резко возросла, составляя более половины или даже 2/3 общей численности. Особенно это касается офицеров, среди которых было множество негодных к строевой службе по возрасту и инвалидности, вынужденных, однако, в условиях гражданской войны в каком-либо качестве состоять в армии.

Добровольческая армия (потеряв несколько тысяч человек за время с ноября до февраля) вышла в 1-й Кубанский поход в числе (по разным данным) 2,5–4 тыс., присоединившиеся к ней кубанские части насчитывали 2–3 тыс., вернулось из похода около 5 тыс., отряд Дроздовского в момент соединения с армией насчитывал до 3 тыс. В итоге весной 1918 г. Добровольческая армия насчитывала около 8 тыс. чел. В начале июня, она выросла еще на тысячу человек. К сентябрю 1918 г. в армии было 35–40 тыс. штыков и сабель, в декабре в действующих войсках было 32–34 тыс. и в запасных, формирующихся частях и гарнизонах городов — 13–14 тыс., т.е. всего около 48 тыс. чел.{425}. К началу 1919 г. Да насчитывала до 40 тыс. штыков и сабель{426}, 60% которых составляли кубанцы{427}. К середине июня собственно Добровольческая армия без других оперативных соединений насчитывала 20 тыс. штыков и 5,5 тыс. сабель, в конце июля — 33 тыс. штыков и 6,5 тыс. сабель, к октябрю — всего 20,5 тыс. бойцов{428}. В начале декабря 1919 г. в Добровольческой армии было 3600 штыков и 4700 сабель; весь Добровольческий корпус имел 2600 шт., 5-й кавалерийский — 1015 сабель, Полтавская группа — 100 шт. и 200 сабель, в конной группе около 3500 сабель{429}. В момент отхода за Дон 26–27 декабря 1919 г. в Добровольческом корпусе было 3383 штыка и 1348 сабель (в Сводном Кубано-Терском корпусе 1580 сабель и в 4-х Донских корпусах 7266 штыков и 11098 сабель), на 1 января 1920 г. Добровольческий и Кубано-Терский корпуса имели 10988 бойцов, а Донская армия — 36470{430}. Приводятся о численности собственно Добровольческой армии и такие данные: до Ледяного похода — 4 тыс., под Екатеринодаром — 6, к июню 1918 г., на начало 2-го кубанского похода — 8–9, в августе — около 35 тыс. штыков и сабель, к сентябрю — 30–35, к походу на Москву в июне 1919 г. — 40, в начале 1920 г. (сведенная в корпус) и Добровольческий корпус в Крыму — 5 тыс.{431}

Добровольческая армия в 1919 г. была, как показано выше, главной, но не единственной, помимо Донской армии, войсковой группировкой. Кавказская армия, в частности, насчитывала в октябре 1919 г. 14, 5 тыс. чел.{432}. О численности Донской армии (помимо приведенных ранее) имеются следующие данные (тыс. бойцов): к 1.05.1918 г. — 17, к 1.06–40, к 1.07–49, к концу июля — 39, к 1.08 -31, к 20.11–49,5, к 1.02.1919 г. — 38, на 15.04, 21.04, 10.05–15, 16.06 -40, 15.07–43, 1.08 -30, 1.09–39,5, 1.10–46,5, 15.10–52,5, 1.11–37, 1.12–22, 1 и 22.01 1920 г. — 39, 1.02–38{433}.

Численность белых сил на Юге в целом постоянно возрастала до лета 1919 г. После мобилизации к весне 1919 г., перед началом наступления в армии состояло около 100 тыс. чел., летом-осенью, в кульминационный период войны общее число их достигало 300 тыс. Число только штыков и сабель во ВСЮР к концу июля определяется до 85 тыс. в октябре (максимальная численность за всю войну) — около 150 тыс. на фронте и в тылу{434}. Советские газеты летом 1919 г. сообщали, что в армии Деникина 30 тыс. офицеров, 70 тыс. казаков, 10 тыс. горцев, а всего 140 тыс. человек{435}. Из Новороссийска в Крым перебралось 35–40 и из Крыма эвакуировалось до 80 тыс. войск{436}. На 5 января 1920 г. во ВСЮР оставалось 81506 чел, в т.ч. в составе Добровольческого корпуса 10 тыс., а всего в добровольческих частях 30802 чел{437}. К середине января на Дону и Кубани оставалось менее 54 тыс. (10 тыс. в Добровольческом корпусе, 7 — в кубанских частях и 37 в донских), офицеров среди них было не более 10 тысяч (в Донской армии к моменту Новороссийской эвакуации было около 5 тыс. офицеров). Отошедшая в Польшу группа Бредова в марте 1920 г. насчитывала около 23 тыс. чел.{438}.

В конце марта 1920 г. на довольствии в армии состояло более 150 тыс. ртов, но из этого числа лишь около одной шестой могли почитаться боевым элементом, остальную часть составляли раненые, больные, инвалиды разных категорий, воспитанники кадетских корпусов и военных училищ, громадное число чинов резерва, в большинстве случаев престарелых, чинов многочисленных тыловых учреждений{439}. Русская Армия ген. Врангеля в Крыму после мобилизации насчитывала к маю 22–27 тыс. штыков и сабель (в Крыму в начале 1920 г. находилось около 3,5 тыс. чел. и с Северного Кавказа было переброшено в общей сложности 35–40 тысяч). К началу июня в ней числилось 25 тыс. штыков и сабель{440}. В сентябре 1920 г. армия со всеми тыловыми учреждениями насчитывала около 300 тыс. чел., из которых на фронте около 50 тыс., около 80 тыс. в военных лагерях и около 30 тыс. раненых{441}. Боевой состав армии в сентябре не превышал 30–35 тыс. чел. (в середине сентября 33 тыс.), в октябре — 25–27 тыс.{442} Из имевшихся в Русской Армии 50 тыс. офицеров непосредственно в боевых порядках находилось 6 тыс., 13 тыс. в ближайшем тылу и 31 тыс. в тылу (считая больных и раненых){443}.

Численность офицеров росла вместе с общей численностью армии до лета 1919 г. Осенью 1918 г. она оставалась примерно такой же, как весной-летом — 5–6 тыс. из 10 тыс. активных бойцов. Если весной-летом 1918 г. в Добровольческой армии было 8–10 тыс. чел. (осенью ее активное ядро составляло 8600 штыков и 1300 сабель), из которых офицеры составляли 60–70% (в начале июня офицеры составляли половину из 12 тыс. строевых бойцов{444}), то через год она вместе с кубанскими частями насчитывала 40–42 тыс. чел., процент офицеров среди которых сильно снизился и составлял вряд ли более 30%. Приток офицеров происходил постоянно, но сводился на нет большими потерями и только-только был способен поддерживать численность на прежнем уровне. С крупными победами армии и переходом ее в наступление весной 1919 г. положение изменилось. Во-первых, по мере освобождения все новых густонаселенных территорий создавались условия для вступления в армию тех офицеров, которые ранее не могли этого сделать по причине беспокойства за судьбу семьи и трудности перехода линии фронта. Во-вторых, победы белой армии заставили воспрянуть духом и поверить в нее тех, кто ранее был охвачен безнадежностью. В-третьих, на освобожденных территориях была проведена мобилизация офицеров, так что практически все они, в т.ч. и те, кто иначе не отважился бы вступить в армию, оказались в ее рядах. В результате численность офицеров резко возросла, и к моменту, когда армия достигала своей максимальной численности, офицеров в ней было (считая непомерно разросшийся тыл) не менее 60 тысяч. Рост численности офицеров, однако не был пропорционален росту численности армии, и постепенно они растворились в массе бывших пленных красноармейцев и другого элемента, составляя к осени 1919 г. не более 10% боевых частей. В период тяжелых испытаний в начале 1920 г. процент офицеров вновь повысился (поскольку они были элементом, в наименьшей степени подверженным разложению), в «цветных» частях — до 25–30%: 20 января Корниловская дивизия имела на 1663 штыка 415 офицеров, Алексеевская — 333 на 1050, Дроздовская — 217 на 558, Марковская — 641 на 1367, Сводно-кавалерийская бригада — 157 на 1322{445}. Судьба армии вновь легла на плечи неполных двух тысяч офицеров.

Однако большинство офицеров, поступивших позже осени 1918 г. и тем более призванных по мобилизации, не могли равняться по духу и боевым качествам с добровольцами 1918 г. Состав офицеров из-за потерь постоянно менялся, и последних оставалось все меньше. Через «цветные» полки, состоявшие всегда преимущественно из добровольцев, прошли многие тысячи людей, именно в этих частях служило подавляющее большинство офицеров на положении рядовых. Офицеры не составляли в них теперь, как в 1918 г. большинство, но и теперь в каждом полку имелись офицерские роты и даже батальоны (в частности, во 2-м Корниловском полку офицерская рота большого состава была в августе 1919 г. развернута в батальон из 750 ч, просуществовавший до конца войны{446}), представляющие собой его костяк и ударную силу. Существовали и другие изначально «офицерские» части (конно-офицерские полки, Симферопольский офицерский полк и т.д.), которые впоследствии перестали быть таковыми. Из прочих частей относительно больше были насыщены ими артиллерийские, кавалерийские и технические части, в остальных их было, как правило, не намного больше штатной численности. В 1919 г. офицерские роты формировались обычно из мобилизованных и пленных офицеров (как, например, 2-го Корниловского полка){447}.

Роль офицерских рот в Крыму 1920 г. несколько изменилась. Их число сократилось; к этому времени в составе Русской Армии было приблизительно только 15% офицеров, не занимавших офицерских должностей{448}. Категорией, несшей наибольшие потери, был офицерский состав обычных рот. «Офицерская рота несла потери, главным образом, от артиллерийского огня, т.к. она составляла резерв полка и бросалась в бой только, когда нужно было спасать положение. Обычно, появление офицерский роты создавало перелом, и атака кончалась полным успехом с минимальными потерями роты от ружейного огня. После каждого боя из ее рядов переводились новые офицеры с рядовых должностей для занятия освободившихся офицерских вакансий в стрелковых ротах взамен убитых или раненых в бою. Таким образом офицерская рота являлась становым хребтом, опираясь на который держались солдатские роты, укомплектованные бывшими красноармейцами, и кузницей офицерских кадров для этих рот. Под жгучим солнцепеком, страдая от жажды, поливаемые сверху стальным дождем рвущихся шрапнелей, а когда нужно — идущие в штыковую атаку на прорвавшегося противника, со стертыми до открытых ран ногами, мы были в вечном движении, делая иной раз за сутки несколько десятков верст с боем. Таков был лик войны для офицерский роты на полях Северной Таврии»{449}. Как и ранее основную тяжесть боев и в Северной Таврии, и при обороне Перекопа несли «цветные» дивизии, но, начиная с 1919 г. в составе даже лучших, бывших офицерских полков солдаты (в основном из пленных) составляли до 90% состава{450}.

Для того, чтобы можно было наглядно представить роль офицеров в боевых частях армии, приведем многочисленные сведения об изменении численного и качественного состава добровольческих — «цветных» и некоторых других частей, где служило подавляющее большинство всех офицеров, воевавших на передовой.

Корниловские части. При выступлении в 1-й Кубанский поход Корниловский полк насчитывал 1220 ч (в т.ч. 100 ч влитой в полк Георгиевской роты), при этом если раньше он был обычным солдатским, то теперь треть его составляли офицеры{451}. На 1.01.1919 г. полк имел 1500 ч. В момент наибольших успехов — к середине сентября состав Корниловской дивизии (в полках по 3 батальона, офицерский роте, команде пеших разведчиков и эскадрону связи) был таков: 1-й полк — 2900, 2-й -2600 (в т.ч. вместо офицерский роты — офицерский батальон в 700 ч), 3-й — 1900 ч.{452} К январю 1920 г. во всех трех полках Корниловской дивизии осталось 415 офицеров и 1663 штыка{453}. На 4 июля (н.ст.) 1920 г. 2-й Корниловский полк имел 8 штаб — и 253 обер-офицеров и 793 солдата, на 22 июля — 349 офицеров и 1018 солдат{454}.

Марковские части. Части, вошедшие в состав Марковского полка, практически полностью состоявшие из офицеров, начали 1-й Кубанский поход в составе около 1320 ч, под Екатеринодаром — 800, после штурма — 400 ч (по 40–100 в роте), на 13 апреля — до 600, в мае — около 500. Во время похода в полк было влито несколько сот кубанцев, и он перестал быть чисто офицерским. Перед 2-м Кубанским походом полк был переформирован в 9 рот, из которых 5-я состояла из учащейся молодежи, 6-я — из чинов гвардии, а 7-я, 8-я и 9-я были чисто офицерскими и самыми многочисленными (по 200 ч против 150 в других). В августе, после похода, последовало новое переформирование. Из полка (около 800 ч) были выделены на формирование своих частей гвардейцы, гренадеры, моряки, поляки (в Польский отряд), офицеры для пластунских батальонов, 100 ч в особую роту при Ставке — всего до 400 ч. Но, пополнившись, полк насчитывал свыше 3000 ч (3 батальона по 4 роты в более 200 шт., в т.ч. 7-я и 9-я чисто офицерские по 250 шт.). В конце октября, после боев у Армавира в полку было 1500 шт. (по 40–120 в роте), столько же — в середине ноября (роты по 100 шт., офицерские — свыше 200), в конце месяца — 2000. В середине января 1919 г. в полку было до 800 шт. (по 50–80 в роте, в офицерских — по 150), в конце месяца — до 1500, в начале апреля — до 550 (по 10–35 в роте). В это время офицерские роты наполовину состояли из солдат. «Приходилось радоваться каждому, вернувшемуся в строй. Однажды в 7-ю офицерскую роту вернулось сразу 5 офицеров. Громкое «ура» пронеслось по хутору. Кричали 7 офицеров, получившие пополнение в 5 человек». Эта рота, отмечавшая в июне годовщину своего существования, имела после возвращения всех раненых, 22–23 офицера, воевавших в ней с первого дня, за год через нее прошло около 600 офицеров, 70 кубанских казаков и до 200 солдат (дважды она имела по 250 штыков). 5-я рота марковцев в июне в Волчанске с 28 ч увеличилась до 180 и стала выглядеть так: 1-й взвод — 40 шт. — офицерский, 2-й — 50 шт. — из молодежи с офицерами на отделениях, 3-й и 4-й — по 40 шт. — солдатские. В августе 1919 г. был сформирован 2-й Марковский полк офицерский кадр для которого дали офицерские роты, значительное число влитых мобилизованных офицеров позволило сформировать офицерскую роту в 100 шт., в остальных ротах было по 150 шт. при 10–15 офицерах. После взятия Курска в конце августа этот полк увеличился до 3500 шт. (по 250 в роте и офицерская рота более 200), но в начале сентября в нем было около 2000. 1-й Марковский полк на 1.10.1919 г. насчитывал около 3000 ч. В сентябре 1919 г. был сформирован 3-й Марковский полк по тому же принципу, по 120–130 шт. в роте, причем в каждом батальоне одна рота была офицерский. В середине октября в 1-м полку было около 1200 шт., во 2-м — около 1400 шт. и 150 сабель. На 12.12.1919 г. 1-й полк имел 800 шт., 2-й и 3-й — по 550 и по 60–100 сабель в конных сотнях. В конце декабря в 1-м полку осталось около 300 ч, во 2-м около 250 и в 3-м — около 300 (в ротах по 4–6 ч), в середине января 1920 г. в дивизии было 641 офицер и 1367 солдат (по 30–35 в роте), но после 17.02 ее состав снова сократился до 500 шт. В середине марта в Крыму 1-й полк насчитывал около 450 шт., 2-й 650 и 3-й -350 шт. К 30.07 во 2-м полку было около 250 шт., в 3-м — 400, в конце августа — по 500 шт., в начале октября в ротах было по 30–40 ч при 4–5 офицерах, в конце месяца, после отхода в Крым, 1-й полк насчитывал 400 шт., 2-й — 200, 3-й — 300, во всей дивизии 1000 штыков и сабель. В 4-х запасных батальонах дивизии в течение лета 1920 г. было по 1000 ч, в конце октября сформированный Запасный полк насчитывал 2000 ч. После сбора в Галлиполи всех марковцев (с техническими ротами), их набралось2030 ч (в т.ч. 500 ч артдивизиона){455}.

Дроздовские части. Отряд Дроздовского, как уже говорилось, вышел в поход из Румынии в количестве 1050 ч, а к моменту соединения с Добровольческой армией насчитывал около 3000. 2-й Офицерский (Дроздовский) конный полк в середине июня 1918 г. насчитывал 650 ч. В начале апреля 1920 г. 3-й Дроздовский полк насчитывал 1000 ч, в начале августа 2-й полк состоял из 300 шт., 1-й — из свыше 1000, на 21.09 в 1-м полку было свыше 1500 шт., 2-м ок900 и в 3-м -свыше 700, Запасном — около 600, конном — до 600. В 4-м (Запасном) полку офицеры были только на командных должностях, и то в ограниченном числе, в середине октября он насчитывал 500 ч, а вся дивизия — свыше 3000 шт. и 500 сабель в конном полку{456}.

Алексеевские части. Под Екатеринодаром Партизанский полк насчитывал 800 ч, после штурма — 300{457}, в начале 2-го Кубанского похода в июне 1918 г. — 600 ч.{458} При десанте на Геническ на 1.04.1920 г. Алексеевская бригада имела 600 ч.{459}

Симферопольский офицерский полк начал формироваться капитаном Орловым на добровольческой основе в Симферополе осенью 1918 г. в основном из офицеров-местных уроженцев. К началу ноября имелось уже более 200 ч ; одновременно по две роты было сформировано в Ялте (капитан Б.Гаттенбергер) и Севастополе (капитан Коттер). Он вошел в состав 4пд Крымско-Азовской армии. К июлю 1919 г. в полку насчитывалось 1225 ч, на 7.09–1475, к 2.08.1920 г. — по прибытии в Крым — 426 (в т.ч. 196 офицеров и 23 чиновника), на фронт он прибыл в составе 260 ч (в т.ч. 6 штаб — и 98 обер-офицеров и 13 чиновников). 23.08.1920 г. остатки полка влиты в 49-й пехотный полк{460}.

Части, созданные на базе офицерского кадра полков старой армии. Гвардейский отряд в конце января 1919 г. состоял из 4-х батальонов по 3–4 офицера в роте{461}. Сводно-гвардейский полк летом 1920 г. имел 1200 шт.{462} Весной 1919 г. в роте л.-гв.Саперного полка более 15 офицеров{463}. Сводный полк Кавказской гренадерской дивизии в 1919 г. имел 400–500 шт., но к концу января 1920 г. сократился до 60 и 11 февраля 1920 г. был окончательно уничтожен у Горькой Балки, спаслось лишь 16 офицеров{464}. Белозерский полк к 11 марта 1919 г. имел всего 76 ч (4 роты, в двух из них было по 11 ч){465}, в апреле 1919 г. он имел 62 шт., летом в нем было около 100 офицеров и две офицерские роты. Из Харькова полк выступил в количестве около 800 шт., к моменту штурма Чернигова он имел 2000 шт., 200 сабель и 600 ч в запасном батальоне. В полку солдатский состав на 80–90% состоял их пленных красноармейцев или мобилизованных и бежавших от красных, от Харькова до Бредовского похода полк пропустил через свои ряды более 10 тыс. ч{466}. Осенью от потерь полк уменьшился до 215 штыков. Олонецкий пехотный полк летом 1919 г. насчитывал 250 штыков{467}. В Сводно-стрелковом полку к началу февраля 1920 г. в оставалось около 250 ч{468}. В 7-й пехотной дивизии в конце июня 1919 г. (4653 чел.) служило (без артбригады) 272 офицера на офицерских и 442 на солдатских должностях, в т.ч. в сводном полку 4-й стрелковой дивизии 90 и 222, а в сводном полку 15-й пехотной дивизии 148 и 114{469}.

По советским данным отошедшие в конце октября 1920 г. в Крым части насчитывали (штыков и сабель): Сводно-Гвардейский полк — 400, 13-я пехотная дивизия 1530, 34-я — 750, Корниловская дивизия — 1860, Дроздовская — 3260 и Марковская — 1000{470}.

Артиллерия. Обычно в батареях состояло 30–40 офицеров и 150 солдат. Все батареи 1-й конной дивизии в августе-сентябре 1918 г. (1 и 2-я конно-горные и 3-я конная) имели почти исключительно офицерский состав{471}. В 1-й конно-горной батарее в августе 1918 г. было около 100 офицеров на солдатских должностях и 12 солдат ездовых{472}. В 7-й артбригаде летом 1919 г. насчитывалось 69 офицеров на офицерских и 103 на солдатских (из 723 чел.) должностях{473}. В Марковской артбригаде к 1.01.1920 г. осталось всего 365 ч (в т.ч. 33 офицеров и 150 солдат в 4-й батарее). В Крым прибыло 246 офицеров и чиновников и около 500 солдат. На 15.09.1920 г. в бригаде состоял 250 офицеров (13 в управлении бригады, по 4–5 в управлении дивизионов и по 30–40 в батареях). Командиры дивизионов были полковниками, среди командиров батарей — 4 полковника, подполковник и капитан, старших офицеров — 4 подполковника и 2 штабс-капитана ; всего — 1 генерал-майор, 11 полковников, 9 подполковников, 16 капитанов, 76 штабс-капитанов, 43 поручика и 93 подпоручика{474}. В Галлиполи в одной из батарей Дроздовского дивизиона на 85 офицеров приходилось 74 солдата{475}. В обычных обстоятельствах соотношение между солдатами и офицерами было 1:3–1:5.

Кавалерия. Сводно-драгунский полк в апреле 1919 г. имел 74 офицера при 841 солдате{476}. Сводно-Кирасирский полк к 8.12.1919 г. потерял 9/10 своего состава и вместе со 2-м Гвардейским Сводно-кавалерийским полком насчитывал около 60 сабель{477}. 5-й Александрийский гусарский к октябрю 1919 г. имел около 2000 ч при 3 штаб — и 27 обер-офицерах, к 5.03.1920 — около 400 ч.{478} Мариупольский гусарский полк в январе 1920 г. имел 46 офицеров при около 500 солдат{479}. 7-й полк в начале октября 1920 г. насчитывал около 400 сабель{480}. В середине октября 1920 г. в конном корпусе Барбовича было около 4000 сабель (1кд — 1300, 2кд — около 1700, в Кубанской — свыше 1000){481}. В большинстве частей регулярной кавалерии соотношение офицеров и солдат было приблизительно 1:12.

Прочие части. С июня 1919 г. велась запись желающих отправиться в армию Колчака (в основном уроженцы Сибири, служившие в Сибирских частях), и к началу октября был сформирован Отдельный Сибирский офицерский батальон во главе с генерал-майор Г.П.Гаттенбергером. Но ввиду невозможности отправки его в Сибирь, он был влит в один из Марковских полков{482}. Летом-осенью 1919 г. из офицеров местных городов создавались офицерские роты, например, Черкасская офицерская рота в октябре насчитывала около 70 штыков{483}. Высокий процент офицеров был в бронепоездных частях. Экипажи бронепоездов насчитывали свыше 100 чел. (например, команда бронепоезда «Офицер» в марте 1920 г. насчитывала 48 офицеров и 67 солдат, бронепоезда «Генерал Алексеев» на момент эвакуации состояла из 70 чел.){484}.

В казачьих и других иррегулярных частях процент офицеров был крайне невелик. иногда опускаясь даже меньше штатной численности. В июле 1918 г. в казачьем отряде Шкуро было 10 офицеров на 600 казаков, возрожденный 1-й Кубанский полк насчитывал тогда же 16 офицеров при 1000 казаков{485}. Во 2-м (затем 3-м) Черкесском конном полку, например, в сентябре 1918 г. было 24 офицера и около 400 сабель, на 29.12.1919 г. — 26 офицеров и 1200 сабель{486}. Даже в артиллерии число офицеров не превышало положенного по штату{487}. Так продолжалось до Новороссийской эвакуации, в ходе которой процент выехавших в Крым офицеров был много выше, чем среди рядовых казаков. По прибытии в Крым большинство донских офицеров (500–600 ч) было зачислено в Донской офицерский резерв, поскольку их число намного превышало штаты новосформированных донских частей. «Материально офицер был обеспечен настолько плохо, что были случаи самоубийства на почве голода. Особенно тяжело было положение рядового офицерства. Офицеры были раздеты, многие без сапог. Денег почти не получали, что заставляло офицера продавать последние вещи, толкаясь на базаре среди всякого сброда. Дабы не умереть с голода, офицеры вынуждены были образовывать артели грузчиков и работать на пристани, конкурируя с портовыми рабочими»{488}. Затем из части резерва был сформирован Донской офицерский отряд из 6 сотен, несший службу на Сивашах. Больше половины Донского резерва погибла (одна сотня погибла у Перекопа, а еще три сотни — на затонувшем при эвакуации эсминце «Живой» — около 250 ч{489}.

Очень большое число офицеров имелось в чрезвычайно многочисленных во ВСЮР тыловых учреждениях и различных организациях. В общей сложности их было гораздо больше, чем на фронте. На это обстоятельство часто обращают внимание. Но тут надо иметь в виду следующие обстоятельства. Обычно непосредственно на фронте находится 50–60% всех имеющихся офицеров (именно таким — примерно 56% это соотношение было в русской армии во время мировой войны — за вычетом тыловых частей Действующей армии и войск внутренних военных округов). Но состояние тылов ВСЮР даже близко не походило на тогдашнее: если на территории России царили полное спокойствие и порядок, то большая часть тыловых территорий ВСЮР являлась ареной действий различных бандформирований, иной раз угрожавших (как махновские) даже городам. Это требовало, естественно, держать более значительные силы в тылу. Затем, минимально необходимый набор различного рода снабженческих и вспомогательных учреждений относительно постоянен и никогда не бывает ровно во столько же раз меньшим, во сколько меньше общая численность армии. Наконец, самое существенное то, что в условиях гражданской войны в армии и ее органах состояли и входили в общее число практически все офицеры, проживавшие на данной территории, в том числе и те, кому давно полагалось находиться в отставке, и кто в ней уже и находился не только к 1917, но и к 1914 году. Часть из них стремилась принести посильную пользу общему делу, часть просто не имела бы иначе никаких средств к существованию. Именно такие офицеры, во возрасту и состоянию здоровья все равно уже не годные для строя, составляли абсолютное большинство наполнявших многочисленные тыловые учреждения ВСЮР, что и сказывалось на общем соотношении.

Белая армия на юге России состояла из частей трех основных типов (помимо казачьих). Во-первых, это возникшие вместе с самой армией первые добровольческие офицерские части, об истории которых говорилось выше — Корниловский ударный, Марковский (1-й офицерский), Дроздовский (2-й офицерский) и Алексеевский (Партизанский) полки, позже развернувшиеся в бригады и дивизии (их также называли «цветными» — за разноцветные фуражки: красные с черным околышем корниловские, белые с черным марковские, малиновые с белым дроздовские и белые с синим алексеевские). В них служили офицеры всех частей русской армии, в т.ч. кавалеристы и казаки, сохранявшие наименования своих чинов по прежнему роду оружия. Во-вторых, другие добровольческие части, возникшие в ходе гражданской войны, первоначально также состоявшие преимущественно из офицеров (Ставропольский и Симферопольский офицерские полки, различные офицерские дружины и т.д.). В-третьих, возрожденные в белой армии части прежней Императорской армии.

Движение за возрождение полков получило распространение прежде всего среди офицеров гвардейских и кавалерийских частей, ибо первые отличались наиболее сильным корпоративным духом, а вторые в наибольшей степени сохранили свои кадры. К тому же офицеры всех этих полков по обстоятельствам происхождения и образования (в большинстве потомственные военные, окончившие кадетские корпуса) отличались наибольшей непримиримостью к большевикам и дали, по сравнению с другими частями, наибольший процент участников Белого движения. Пехотные полки в ходе мировой войны почти полностью лишились своих кадровых офицеров — носителей традиций полка (не говоря уже о том, что абсолютное большинство пехотных частей были сформированы только в годы войны и имели случайный офицерский состав), поэтому их возродить было труднее.

Ниже мы рассмотрим некоторые данные о возрожденных полках, ибо они, ко всему прочему, дают и возможность судить о доле офицеров, воевавших в белых армиях. Один из офицеров делил однополчан, оставшихся вне своего возрожденного в белой армии полка, на четыре группы: «Одни, да будет им стыдно, как всегда, старались не делать того, что могут сделать другие...Ко вторым относятся те, что из-за причин материального свойства не могли оторваться от семьи, от полученной уже службы и прапорщик. Третьи, возвращаясь из плена, заблудились (попав в другие белые части). И, наконец, к последней группе можно отнести тех, что погибли героями в самом начале гражданской войны»{490}.

«Зарождение и формирование новых частей в Добровольческой армии происходило обычно по одному и тому же шаблону. Когда собиралось несколько офицеров какого-либо прежнего полка, они начинали мечтать о его восстановлении. Когда ячейка имела 15–20 ч, она просила командира того «цветного» полка, в котором находилась, разрешение сформировать N-скую роту. Обычно командиры полков поддерживали такое начинание, и на усиление новой роты назначали 15–20 солдат из числа пленных красноармейцев. Параллельно с этим разыскивался прежний командир, или кто-либо из наличных старших офицеров становился таковым. Он устраивался в ближайшем тылу и тихонько, без лишнего шума, формировал строевую канцелярию, хозяйственную часть, обоз...Рота, работающая на фронте, все «излишки» — пленных и вообще трофеи, переправляла в штаб «своего» полка. О подобных отправках командир «цветного» полка, конечно, знал, однако подобный порядок формирования полка почитался неписаным добровольческим законом и нарушать его не полагалось. В итоге, в зависимости от энергии и возможностей, в один прекрасный день к командиру «цветного» полка прибывала новая N-ская рота. Таким порядком создавался батальон. А когда это случалось, то командир нового полка являлся к начальнику дивизии, докладывал, что им сформирован батальон, просил дать батальону самостоятельный участок и «записать на довольствие». Если часть была сильна духом, она, несмотря на потери в боях, усиливалась и развертывалась в полк, каковой затем и утверждался Главнокомандующим. Морально слабая часть обычно хирела и не выходила из периода хронического формирования». Так, например, Белозерский полк сформировался при Дроздовском, летом 1919 г. при нем самом формировались ячейки Олонецкого и Ладожского пехотных, Иркутского гусарского полков и сводного батальона 31-й пехотной дивизии{491}.

Возрожденный полк сохранял свои традиции, и его офицеры, как правило, стремились служить именно со своими однополчанами, переводясь из других частей армии. Офицеры других полков (в т.ч. и пехотных в кавалерийском полку), считались прикомандированными к полку и после нескольких месяцев (например, в Крымском конном — полгода) службы по подаче соответствующего рапорта и решению собрания офицеров принимались в полк постоянно. В полк производились во время войны поступившие в него вольноопределяющиеся и юнкера, в первую очередь из числа родственников служивших в полку офицеров.

Вот обстоятельства возрождения некоторых гвардейских пехотных полков. Л.-гв.Гренадерский полк был представлен в Добровольческой армии с самого начала: в 1-м Кубанском походе участвовало 18 офицеров под своим знаменем во главе с командиром полковником Дорошевичем. Потом их было несколько десятков. Офицеры л.-гв.Литовского полка после его расформирования тремя эшелонами выехали из Жмеринки в Киев, откуда, собравшись вместе, направились в Добровольческую армию, где приняли участие в 1-м Кубанском походе. В конце 1918 г. большинство их находилось в Крыму в охране Императорской фамилии{492}. Из л.-гв. Московского полка, помимо батальона в Добровольческой армии, около 20 офицеров воевало на трех других фронтах{493}. Из офицеров л.-гв. Финляндского полка в воссоздании полка на Дону участвовали 27 офицеров{494}. Он формировался первоначально полковником Есимантовским при Донской армии, там же была предпринята попытка сформировать л.-гв. Измайловский полк{495}. Из л.-гв.Измайловского полка на Дону в январе 1918 г. находилось 19 офицеров, 13 из них участвовали в 1-м Кубанском походе. Всего в Добровольческой армии воевало 52 офицера полка, еще 5 было принято в полк во время войны и 44 прикомандировано (часть их тоже принята в полк){496}. Из л.-гв. Кексгольмского полка в белых армиях воевало 77 офицеров, в т.ч. 67 на Юге, 6 в армии Колчака, по 2 на Севере и Северо-Западе{497}. В 1-м и 2-м Кубанских походах участвовало в общей сложности 112 офицеров гвардейской пехоты (из них 18 убито и 20 ранено), в дальнейшем в Добровольческой армии было в среднем около 50 офицеров от каждого полка{498}.

Офицеры л-гв.Кирасирского Ее Величества полка, оказавшиеся после его расформирования разделенными на три большие группы: в Петрограде, Москве и на Украине, в течение сентября 1918 г. в большинстве собираются в Киеве, где на своем собрании постановляют возродить полк и в октябре-ноябре организованно перебираются в Новороссийск. Из списочного состава к концу 1917 г. (около 60 офицеров), на Юге в рядах полка воевало 38 его офицеров и 15 прикомандированных (из Крыма эвакуировалось 25); еще около 20 воевали на других фронтах или были расстреляны большевиками{499}. Офицеры л.-гв. Уланского Его Величества полка послужили ядром 1-го кавалерийского дивизиона Добровольческой армии — «полковника Гершельмана», в Галлиполи прибыли 7 офицеров. Кроме того, в Сибири воевали 3 его офицера, в Северо-Западной армии — 4{500}. Эскадрон л.-гв. Драгунского полка формировался вначале как команда конных разведчиков Сводно-гвардейского пехотного полка (к февралю 1919 г. там собралось до 10 его офицеров){501}. В л.-гв. Казачьем полку в 1918 г. служило 28 офицеров и было принято вновь 22, некоторое время служили еще 7 (в т.ч. 5 старых), в 1919 г. было принято еще 14 плюс 2 прикомандированных, в 1920–5 плюс 9 прикомандированных. За войну в другие части переведено 4, вышло в отставку 3 и исключено 2. Соотношение между офицерами и казаками было примерно 1:12–1:15{502}. Офицерами л.-гв.Атаманского полка в мае 1918 г. был укомплектован состав 2-го полка Молодой армии, который вскоре получил прежнее наименование и старый штандарт{503}.

Л.-гв. 1-я и 2-я артбригады возродились 20.08.1918 г. в Екатеринодаре как 1-е и 2-е орудия 3-й батареи 1-го Отдельного легкого артдивизиона. Из нее 28.11 был создан «кадр Гвардейской артиллерии» в Гвардейском Отряде, а 1.01.1919 г. создана батарея бригады в Сводно-гвардейской артбригаде. 14.07 она была развернута в дивизион, 27.04.1920 г. переименован во 2-й Отдельный тяжелый артдивизион{504}. К 1.01.1919 г. в Добровольческой армии было 15 офицеров л.-гв. 2-й артбригады, всего — 44 (плюс некоторые воевали на других фронтах). Донская артиллерия на 1.01.1919 г. насчитывала 296 своих (10 генералов, 34 полковника, 38 войсковых старшин, 65 есаулов, 29 подъесаулов, 38 сотников и 82 хорунжих) и 214 прикомандированных (3 генерала, 11 полковников, 11 подполковников, 13 капитанов, 25 штабс-капитанов, 43 поручика, 53 подпоручика и 55 прапорщиков) офицеров{505}.

Возрождение кавалерийских полков встречало на первых порах противодействие командования, опасавшегося распыления кавалерийских офицеров по мелким формированиям. «В армии имелось большое количество кавалерийских офицеров, были некоторые полки, весь офицерский состав коих почти полностью находился в армии. Некоторые из кавалерийских частей сумели сохранить и родные штандарты. Офицеры мечтали, конечно, о воссоздании родных частей. однако штаб главнокомандующего эти стремления не поощрял»{506}. Но в дальнейшем именно кавалеристы дали наибольшее количество возрожденных полков{507}. Судьбы кавалерийских (гвардейских и армейских) полков представлены в таблице 6{508}.

Из 1-го гусарского Сумского полка в Сибири воевали 12 офицеров, 3 — на Севере, 3 — в Северо-Западной армии, на Юге в созданном в декабре 1918 г. в Одессе эскадроне (потом дивизионе) к июню 1919 г. было 43 офицера; за войну в полк было принято 8 офицеров и в эмиграции 8{509}. К концу 1918 г. в Добровольческой армии было 23 офицера 4-го гусарского Мариупольского полка и несколько офицеров в Донской; полк был возрожден в Донской армии 12.07.1919 г. В нем воевало более 30 коренных офицеров{510}. Почти все офицеры 7-го гусарского Белорусского полка собрались в декабре 1918 г. в Одессе, где сформировали эскадрон{511}. Из 9-го гусарского Киевского полка осенью 1918 г. в Добровольческую армию прибыло 13 офицеров, в Галлиполи прибыло 25 офицеров{512}. Ядром к восстановлению 10-го гусарского Ингерманландского полка послужил ординарческий взвод, сформированный из офицеров кавалерии при 1-й конной дивизии{513}, в октябре в развернутом на его основе дивизионе было 16 кадровых офицеров полка с полковым штандартом{514}. 12 офицеров этого полка в феврале 1918 г. пыталась пробиться на Дон, но была схвачена, остальные оставшиеся на квартирах в Чугуеве, не пожелав служить у гетмана, летом группами прибыли в Добровольческую армию{515}. В Добровольческой армии воевали почти все офицеры полка, состоявшие в нем к моменту революции — 41 офицер{516}. 7 офицеров 17-го гусарского Черниговского полка принимали участие в 1-м Кубанском походе и затем рядовыми служили в 1-м конном офицерском полку, другая группа офицеров полка собралась летом 1918 г. в Киеве и служила в русских добровольческих дружинах; после ее прибытия в Добровольческую армию там был сформирован дивизион полка{517}.

Из 1-го уланского Петроградского полка 2 офицера были расстреляны в Киеве в январе 1918 г., 1 воевал с 1918 г. в Кубанских частях, 4 — воевали в армии адм. Колчака, 4, встретившись в Киеве, решили отправиться в Добровольческую армию, где был возрожден полк, куда стеклись рассеянные по другим частям офицеры. Кроме того, за время войны в полк были приняты 7 офицеров кавалерии и 5 пехоты. В Галлиполи прибыло около 90 ч, в т.ч. 8 офицеров{518}. Большинство офицеров 5-го уланского Литовского полка были в Сибири, в армии Колчака{519}. Офицеры 12-й кавдивизии (28 чел.) прибыли в Новочеркасск 24.06.1918 г. во главе с ген. Чекотовским. К моменту формирования эскадрона было 20 офицеров 12-го уланского Белгородского полка, в Галлиполи прибыли 32{520}. Через ряды 14-го уланского Ямбургского полка за Великую и гражданскую войну прошло 85 офицеров{521}.

Из 17-го драгунского Нижегородского полка в своей части воевало с начала 1919 г. (в Сводном полку Кавказской кавдивизии) 26 офицеры и 4 прикомандированных, служили также из 18-го — 5 и 1 прикомандированный, 15-го — 6, 16-го — 10 и 2 прикомандированных офицера{522}. Из Крымского конного полка (не считая погибших в январе 1918 г.) в декабре 1918 г. при возрождении его в Добровольческой армии прибыло 27 его офицеров и в 1919–1920 гг. в полк было принято еще 24 офицера из прикомандированных к нему. Другие офицеры служили в иных частях и даже на других фронтах. В Галлиполи из полка было 45 офицеров и 22 солдата. В 1928 г. кадр полка включал 26 офицеров{523}. Текинский полк в ноябре 1917 г. вышедший с Корниловым из Быхова, после отделения 1-го эскадрона (попавшего в Минскую тюрьму) насчитывал 19 офицеров. После расформирования в Киеве 10 офицеров и взвод всадников сражались с января 1918 г. в Добровольческой армии{524}.

Гренадеры первоначально были ротой в Марковском полку, а в Южной Армии — 2-м батальоном 2-го Сводно-гренадерского полка. Затем осенью 1918 г. был сформирован гренадерский батальон (полковник Кочкин), вскоре развернувшийся в Сводно-гренадерский полк из 16 рот (каждого из прежних полков), вошедший в 6-ю пехотную дивизию Кавказской армии. Затем в ее составе были образованы 1-й и 2-й Сводно-гренадерские полки. Во 2-й входили офицеры Кавказской гренадерской дивизии (31 ч), и он был переименован в Сводный полк Кавказской гренадерской дивизии. (В конце 1918 — начале 1919 г. почти все офицеры русской национальности Эриванского и других полков покинули Грузию и вступили в Добровольческую армию{525}.) В сентябре 1919 г. дивизия была преобразована в Сводно-Гренадерскую (включая 4 — от каждой дивизии Императорской армии — сводно-гренадерских полка); к 4.03.19120 г. гренадер, сведенных полковником Кочкиным в батальон осталось 45 ч, которые были влиты в Дроздовский полк{526}, а другие остатки дивизии влиты в Алексеевский полк{527}, образовав батальон, полностью погибший в Кубанском десанте в августе 1920 г.

Несмотря на указанные выше трудности, были возрождены и некоторые пехотные полки, сохранившие свои знамена или достаточно заметный офицерский кадр: 13-й Белозерский, 14-й Олонецкий, 25-й Смоленский, 42-й Якутский (офицеры этого полка еще летом 1918 г. пытались сформировать свою роту в Южной и Донской армиях; осуществить свое намерение им удалось в начале 1919 г. в Одессе{528}), 80-й Кабардинский и другие, особенно те, что стояли до войны на территории, занятой белой армией (стоявшие в Крыму полки 13-й и 34-й пехотных дивизий, сначала существовавшие в виде сводных полков этих дивизий, 21-й пехотной дивизии). В декабре 1919 г. планировалось развернуть 45-й и 47-й полки{529}. Целый ряд полков существовал в виде ячеек или рот при других полках. Наконец, в армии существовали сводные полки некоторых дивизий: 4-й стрелковой, 15-й, 19-й, 20-й, 31-й (два полка), 52-й (два полка) пехотных. Офицеры стрелковых полков были объединены во ВСЮР в рядах Сводно-стрелкового полка, Сибирских стрелковых — в рядах Сводного Сибирского стрелкового полка.

Некоторое количество офицеров нашло себе применение в возрожденных и вновь организованных в белой армии военно-учебных заведениях, некоторые из которых сохранили свой кадр. 13.11.1917 г. в Екатеринодар прибыло Киевское Константиновское военное училище в составе 25 офицеров и 131 юнкера во главе с ген. Калачевым. Большинство их погибло в Кубанских походах. К 3.08.1918 г. в нем осталось 11 офицеров и 14 юнкеров. 1.01.1919 г. был открыт прием (67-й выпуск), а 3.09 — еще один (68-й выпуск). В училище был 21 офицер. При выступлении на фронт 27.12.1919 г. в батальоне училища было 16 офицеров, 336 юнкеров и 27 солдат, на 30.07.1920 г. к началу десанта на Кубань — 2 генерала, 5 штаб — и 20 обер-офицеров, 2 врача, 377 юнкеров и 44 солдата, на момент эвакуации — 4 генерала, 15 штаб — и 16 обер-офицеров, 2 чиновника, 342 юнкера и 3 солдата{530}. В начале 1918 г. на Кубани на основе 1-й Киевской Софийской школы прапорщиков было открыто Кубанско-Софийское военное училище, во главе которого стояли 4 брата Щербовичи-Вечор (начальник, командир батальона и два преподавателя){531}. Кубанское генерала М.В.Алексеева военное училище (созданное в 1917 г. из школы прапорщиков казачьих войск в Екатеринодаре) возродилось после 2-го Кубанского похода. Летом 1920 г. в нем числилось 23 офицера, 3 чиновника, 2 врача, 307 юнкеров и 47 казаков{532}.

Сергиевское артиллерийское училище, действовавшее в Одессе с 1913 г. и закрытое большевиками в январе 1918 г. (12-й выпуск не закончил курса), было восстановлено в октябре 1919 г. (в него была влита и основанная в летом 1919 г. Армавирская артиллерийская школа) во главе с прежним начальником генерал-майором Нилусом (в начале 1920 г. его сменил полковник Казьмин). Половина курсовых офицеров и преподавателей была из старого состава училища. В начале 1920 г. училище в составе двух батальонов (50 офицеров и 400 юнкеров) прикрывало эвакуацию Одессы, а осенью — Севастополя{533}.

Александровское военное училище возродилось в Добровольческой армии 31 января 1919 г.{534} Тогда в Екатеринодаре был сформирован кадр двух военно-училищных курсов. В июле 1919 г. одни из них развернулись в Ставрополе и впоследствии преобразованы в Корниловское военное училище, другие — в Ейске — в Александровское. В Корниловском училище служило, не считая начальников, 59 офицеров (5 командиров батальона, 9 командиров рот, 3 адъютанта, 19 курсовых офицеров, 4 хозчасти и 19 преподавателей, в т.ч. 4 генерала){535}. Оно имело в числе преподавателей 11 генералов и полковников генштаба, 4-х офицеров, закончивших другие академии и 4-х с университетским образованием{536}.

В состав белой армии на Юге входил также ряд восстановленных кадетских корпусов: Донской (генерал-лейтенант П.Г.Чеботарев), Владикавказский (генерал-майор М.Н.Голеевский) и восстановленные еще при гетмане Киевский (полковник Линдеман), Сумский, Полтавский и Одесский (полковник Бернацкий). 17 октября 1919 г. по инициативе капитан 1-го ранга Н.Н.Машукова был открыт Морской корпус в Севастополе (первоначально — на 260 чел.; в это время в армии служило более 50 морских кадет и гардемарин{537}). Полтавский корпус 21 ноября 1919 г. был переброшен во Владикавказ. После эвакуаций начала 1920 г. Донской корпус оказался в Египте (куда был эвакуирован из Новороссийска), Одесский, Киевский и рота Полоцкого (совместно размещавшиеся в Одессе, за исключением около 350 кадет, оставленных в городе) — в Югославии (где из них был создан Первый Русский кадетский корпус). В Крыму из остатков Владикавказского и Полтавского был создан просуществовавший в Ореанде до эвакуации Крымский кадетский корпус (генерал-лейтенант В.В.Римский-Корсаков), из Сумского — интернат в Феодосии (полковник кн. П.П.Шаховской) и из остатков Донского — Второй Донской (генерал-майор И.И.Рыковский) в Евпатории.

Во ВСЮР воевало немало и морских офицеров{538} (с одного только «Гангута и только на Юг прибыли в разное время 7 офицеров{539}). Первые моряки Добровольческой армии были собраны в Морской роте (см. выше). Среди 25 ее чинов, о ком сохранились сведения, помимо капитана 2-го ранга В.Н.Потемкина, 4 старших лейтенанта, 7 лейтенантов, 7 мичманов, 4 гардемарина и кадет. В 1-м Кубанском походе участвовали 16 чинов флота{540}. Очень активно участвовали в борьбе морские кадеты: 43 из 49 кадет 5-й роты (т.е. в возрасте 15 лет) Морского корпуса в Петрограде, судьба которых известна, сражались в белой армии, из кадет Севастопольского корпуса 13 были за храбрость произведены в офицеры{541}. В 1918 г. большинство морских офицеров воевали на суше. Ими, в частности, были укомплектованы команды бронепоездов — «Адмирал Непенин» (капитан 2-го ранга В.Н.Марков, потом старший лейтенант А.Д.Макаров;), «Дмитрий Донской» (капитан 2-го ранга Бушен), «Князь Пожарский» (капитан 1-го ранга В.Н.Потемкин) и другие.

Флот удалось организовать не сразу. В декабре 1918 г. по предписанию морского министра Добровольческой армии адм. Герасимова группа из 8 морских офицеров во главе со старшим лейтенантом А.П.Ваксмутом была направлена в Севастополь с целью получить военный корабль, но безуспешно. Первым кораблем Черноморского флота Добровольческой армии стал реквизированный в Новороссийске ледокол «Полезный» (капитан 2-го ранга С.Медведев), чуть позже к нему присоединились подводная лодка «Тюлень» (капитан 2-го ранга В.В.Погорецкий) и канонерка «К-15» (ст.лейт. А.А.Остолопов). В апреле 1919 г. из Севастополя в Новороссийск был уведен крейсер «Кагул» (капитан 1-го ранга П.П.Остелецкий), экипаж которого состоял из 42 морских офицеров, 19 инженер-механиков, 2 врачей, 21 сухопутного офицера, нескольких унтер-офицеров и 120 охотников флота (в т.ч. 30 кубанских казаков) вместо положенных 570 ч. Летом флот Добровольческой армии насчитывал уже более десятка судов{542}.

Черноморский флот состоял из трех отрядов (в разное время ими командовали капитан 1-го ранга Н.Н.Машуков, контр-адмиралы П.П.Остелецкий, М.А.Беренс, А.М.Клыков) и имел в 1920 г. свыше 120 судов{543}. Флотом последовательно командовали: вице-адмиралы Канин, М.П.Саблин, Ненюков, контр-адмирал М.А.Кедров, начальниками штабы были контр-адмиралы Николя, Машуков. Существовало особое морское управление Донской армии (контр-адмирал И.А.Кононов), образовавшее флотилию из речного Донского (контр-адмирал С.С.Фабрицкий) и Азовского (капитан 2-го ранга В.И.Собецкий) отрядов{544}. Весной 1919 г. Азовская флотилия была переименована в Днепровскую и перешла на Днепр, где в мае были созданы Верхне-Днепровская (капитан 1-го ранга В.С.Лукомский), Средне-Днепровская (капитан 1-го ранга Г.И.Бутаков) и Нижне-Днепровская (капитан 1-го ранга В.И.Собецкий) флотилии{545}.

Весной 1919 г. при организации Каспийской флотилии, на нее прибыла группа морских офицеров, находившаяся в Персии (ст. лейтенанты Н.Н.Лишин, Н.В.Потапов, лейт. бар. Нолькен и др.). На Каспий были отправлены также собранные из частей Добровольческой армии морские офицеры. 22 марта в Петровск с Черного моря прибыла группа во главе с капитаном 2-го ранга Б.М.Пышновым (8 апреля она получила первый корабль — моторный баркас «Успех», на котором бежал из Астрахани капитан 2-го ранга Ордовский-Танаевский), а в середине апреля прибыла вторая группа с начальником флотилии капитаном 1-го ранга А.И.Сергеевым. В июне Деникин издал приказ об откомандировании на флотилию всех морских офицеров с фронта (в частности, капитан 2-го ранга А.П.Ваксмут прибыл из Царицына с 10 офицерами. Начальниками штаба флотилии были капитан 2-го ранга Апушкин, капитан 1-го ранга Рябинин и капитан 1-го ранга Пышнов. Остатки флотилии, отошедшие во главе с капитан 1-го ранга Б.М.Бушеном в Энзели (до 700 ч при более 200 офицерах) спаслись в Персии, а большинство офицеров было в сентябре 1921 г. переправлено во Владивосток, где составили кадр Сибирской флотилии{546}.

Комплектование и проблема «добровольчества»

Изначально основным принципом комплектования, закрепленным в самом названии армии, был добровольческий. Создание первых частей было описано выше. После возвращения из 1-го Кубанского похода лишь немногие офицеры покинули ряды армии, но взамен пошел поток новых добровольцев. «Все были молодые офицеры, все фронтовики, почти всем пришлось пробиваться сквозь большевицкие заставы, в пути терять своих компаньонов; и все неделями и месяцами бродили по Югу России с одной мыслью — в Добровольческую армию! Армию они не застали на Дону и им пришлось осесть по станицам и хуторам, скрываться и путаться — многим без денег. подаянием....Опрос был строгий и пристрастный: «Почему Вы не сочли для себя нужным явиться значительно раньше?» Заявления, что они прибыли из Смоленска, Москвы, прямо с фронта, не считались уважительными. «Вы — полковник?» Потрудитесь представить двух свидетелей». Эти и подобные им вопросы несколько задевали самолюбие являвшихся, но «явка с опозданием» повелевала снести это безропотно»{547}. Следует заметить, что весной 1918 г. переход границ, тщательно контролировавшихся большевиками, был не менее рискованным чем зимой 1917–1918 гг. в пору «охоты» на офицеров на южных станциях. Один из офицеров вспоминал, что в районе Суджи, где ему удалось пересечь границу, около пропускного пункта валялось до 80 трупов{548}.

Кроме того, в города Юга России были посланы эмиссары Добровольческой армии для набора офицеров. В местных газетах обычно помещались объявления о собрании офицеров, на котором выступал представитель армии, после чего проводилась запись добровольцев. Результаты были разными. Имеются, например, следующие данные о пополнении 1-го Офицерского полка. В ст. Каменской в первый же день записалось более 20 офицеров из тех, что не успели в свое время добраться до Ростова и после прихода немцев записались в донской отряд. В Одессе на собрание пришло около 200 чел., из которых записались добровольцами 150, но большинство (за исключением 20 чел.) свернули по пути в Южную армию, через месяц прибыла еще партия в 87 чел. В Александровске на собрание явилось до 150 офицеров, выехало 30. Кременчуг, Бахмут, Павлоград и некоторые другие города (где украинские власти не допускали собраний) дали по несколько десятков офицеров, Екатеринослав — 100.

В двух крупнейших центрах — Харькове и Киеве дело обстояло по-разному. В Харькове об армии уже хорошо знали, но украинские власти препятствовали деятельности ее представителей, и никаких собраний проводиться не могло. Сначала на Дон уезжали одиночки или маленькие группы — тайно или с ложными документами, но потом стали выезжать и большими партиями, организованно и даже с оружием. Всего выехало около 2000 офицеров, гораздо меньше того, что могло бы быть. Киев же дал ничтожное пополнение: помимо особой трудности работы для представителей Добровольческой армии, местное офицерство «укрылось» постановлением какой-то группы офицеров, побившего все рекорды непонимания обстановки и лицемерия («Мы должны быть в полной готовности, ввиду скорого восстановления неделимой России под скипетром законного Монарха силами самого русского народа»), обращавшимся к населению с просьбой «поддержать, помочь офицерам пережить невзгоды революционного времени и оберечь их, жаждущих подвига во благо Родины, от вторжения их во всевозможные авантюры». Несмотря на очевидную постыдность ожидания освобождения «силами народа» без их участия и саму смехотворность его, за демагогическую идею «сохранения себя для будущего» охотно ухватились все слабые духом. Действительно, просившие «оберечь их от втягивания в авантюры», оказались неспособны «оберечь» себя{549}.

В отношении добровольцев армия была связана контрактом (первый период контракта для старых добровольцев закончился в мае, второй — в сентябре, третий — в декабре). Однако 25 октября был издан приказ №64 о призыве в армию всех офицеров до 40 лет. При этом освобождавшимся из армии добровольцам предлагалось либо подвергнуться призыву, либо покинуть территорию армии в семидневный срок. 7 декабря приказом №246 четырехмесячные контракты были окончательно упразднены. Как подчеркивает Деникин, «к чести нашего добровольческого офицерства надо сказать, что приказы эти не только не встретили какого-либо протеста, но даже не привлекли к себе в армии внимания — так твердо сложилось убеждение в необходимости и обязательности службы»{550}.

Мобилизации

С середины ноября, после взятия Ставрополя, на территории армии (главным образом в Ростове и Таганроге) была проведена мобилизация офицеров. Это были те, которые в свое время не желали поступать в армию. «Неловко чувствовали себя эти офицеры, хорошо обмундированные, одетые по зимнему, прибывшие с полными чемоданами. Чтобы загладить свою вину они проявляли себя до щепетильности дисциплинированными, готовыми перенести все тяжести службы, быть такими же, как остальные. Но... у них не будет марковской воли, порыва»{551}. В конце ноября 1918 г. мобилизация офицеров была назначена и в Крыму, но проходила вяло, и из большого числа офицеров, находившихся в Крыму, явилось сравнительно мало. К тому же боеспособного рядового элемента явилось мало, зато много калек и стариков (в Симферопольский офицерский полк, например, были назначены 4 полковника, бывшие командиры полков в Великую войну){552}.

Другими источниками пополнения армии были прибытие бывших пленных офицеров из-за границы и организованных офицерских отрядов с Украины после крушения гетманского режима. Из Екатеринослава в Крым отошло 400 офицеров. В Одессе в начале 1919 г. при союзниках ген. Тимановский развернул формирование 4-й «Железной» стрелковой дивизии (до войны стоявшей в городе) надеясь на десятки тысяч офицеров, — местных и осевших с начала революции, не желавших ехать на занятые большевиками территории, а также недавно бежавших от них с Украины. К марту его бригада насчитывала 5 тыс. чел. (3350 штыков и 1600 сабель), были и другие русские формирования, но после эвакуации Одессы они распались, а бригада, брошенная французами, в половинном составе перешла румынскую границу и отказавшись разоружиться, прибыла в Новороссийск{553}.

В начале 1919 г. стали прибывать офицеры из плена. Эшелоны шли через Смоленск и Харьков, многие, зная о Добровольческой армии, прибыли в Донбасс. Прибывшим был дан длительный отпуск и право выбора части. До 20 попало в Марковский полк, где были встречены с уважением: это были кадровые офицеры 1-й пехотной дивизии, до войны стоявшей в Смоленске, где жили их семьи; однако они в городе не остались{554}. В течение 1919 г. продолжали прибывать небольшие партии офицеров из-за границы — как пленных, так и оказавшихся там после революции. Прибыли, в частности, офицеры «Легиона Чести», сформированного из солдат русской бригады во Франции и воевавшего на французском фронте до самого конца мировой войны{555}. С начала 1920 г. в Русскую Армию в Крыму стали прибывать офицеры с ликвидированных к тому времени белых фронтов. В октябре 1920 г. в Крым прибыло около 400 офицеров из Северной армии, отошедших в Норвегию и Финляндию{556}.

Особенно большое пополнение поступало на освобожденных армией от большевиков территориях, однако процент добровольцев в этой массе снизился. Как отмечал Деникин: «Ряд эвакуаций, вызванных петлюровскими и советскими успехами (Украина), и занятие нами новых территорий (Крым, Одесса, Терек) дали приток офицерских пополнений. Многие шли по убеждению, но еще больше — по принуждению»{557}. Для определения в армию офицеров, находившихся на занятых большевиками территориях создавались специальные реабилитационые комиссии. Через них, в частности, должны были пройти, чтобы реабилитировать себя в государственной измене, все офицеры, служившие в гетманской армии (в чем нашло свое отражение крайне враждебное отношение Деникина к гетману Скоропадскому){558}.

После начала наступления в мае 1919 г. пополнение частей добровольцами и мобилизованными офицерами происходило часто совершенно самостоятельно, властью командиров полков, и даже рот. Так, в Купянске марковцами было дано распоряжение о регистрации находящихся в городе и уезде офицеров. Их зарегистрировалось около 100 ч и через два дня они явились в полной походной форме для зачисления в полк. В Ливнах в конце сентября в 1-й Марковский полк влилось около 100 местных офицеров. Пленным предпочитали мобилизованных, и в города направлялись из полков офицеры-уроженцы этих городов, которые должны были агитировать земляков, убеждать местные власти отпустить в полк мобилизованных, а офицеров освободить от прохождения реабилитационных комиссий. В Александровске желающих поступить в Марковский полк набралось свыше 1000, но явилось на погрузку 400, а в полк прибыло 240, из Екатеринослава — 50–60. Офицеров в этих городах были многие сотни, но они предпочитали «реабилитироваться»{559}. Некоторые командиры не сторонились офицеров, перешедших от красных и усиленно набирали их в свои части. Когда после взятия Харькова в Ростов прибыло до 350 офицеров из занятых мест, командир 2-го Корниловского полка капитан Пашкевич, испросив разрешение на набор офицеров из этой партии, отобрал из них 240 ч и отправил в свой полк не дожидаясь отзывов реабилитационных комиссий{560}.

Тем не менее приток в армию офицеров с территорий, находившихся под властью большевиков, порождал немало проблем. Во-первых, необходимость прохождения реабилитационных комиссий помимо того, что занимала много времени, вызывала недовольство офицеров, хотя значительная часть их, уклонившаяся в свое время от поступления в Добровольческую армию по соображениям личной безопасности, едва ли имела право возмущаться выражаемым теперь недоверием. Однако некоторые старшие офицеры считали этот порядок безусловным злом. Б.А.Штейфон, в частности, высказывал следующие впечатления о работе регистрационных комиссий в Харькове, где жили несколько тысяч офицеров: «Подавляемые этим числом, комиссии изнемогали от непосильной работы, и регистрация крайне затягивалась, создавая атмосферу нервности и разочарования.... На наших регистрациях офицерам тоже надо было, прежде всего, оправдываться. Если вопросы «оправдания» затрагивали бы только тех, кто вольно или невольно служили в красной армии, это имело известный смысл. К сожалению, «обвинялись» все, кто по тем или иным причинам проживал на территории, занятой советской властью, хотя и был в подавляющей массе, внутренне непримиримым врагом этой власти. Офицерство, встречавшее «свою» — белую армию с энтузиазмом и яркими надеждами, быстро теряло порыв первых дней, считало себя несправедливо обиженным и мучительно переживало свою трагедию. После демобилизации 1917–1918 гг. на юге России проживало не менее 75 тыс. офицеров. 75–80% этой массы было настроено, несомненно, жертвенно и патриотично, но мы не умели полностью использовать эти настроения... Офицеры, простояв много дней в очередях (в одном из крупных городов комиссия за три дня успела зарегистрировать лишь офицеров с фамилиями на «А»), переставали туда являться, а стали сами поступать в те или иные части. Приняв новых офицеров, каждый полк частными путями быстро выяснял и прошлое этих офицеров, и их политические исповедания. Почти всегда находились однополчане, однокашники или просто знакомые. Для объяснения офицерский психологии тогдашнего времени, является интересным нижеследующий факт: в Харькове, еще в мирное время стоял полк 31-й дивизии, и офицеры этих частей в числе нескольких сот человек воздерживались от немедленного поступления в Добровольческую армию. Они верили, что будут воссозданы их родные части и личным почином образовали свои, очень сильные духом и числом ячейки»{561}.

Во-вторых, возникали проблемы взаимоотношений вновь поступивших офицеров со старыми добровольцами, под команду к которым, как правило молодым офицерам в младших чинах, поступали старшие по чину. Зачисление вновь прибывающих офицеров рядовыми в строевые или офицерские роты тот же Штейфон считал чрезвычайно вредным: «Прежде всего, нахождение офицеров на должностях рядовых больно било их по самолюбию и тем принижало их дух. Это была одна из главных причин, почему значительный процент офицеров уклонялся от службы в строю. Затем, наличие офицеров-рядовых резко отражалось на дисциплине, что в дальнейшем принесло крайне печальные плоды, запутав и усложнив веками слагавшееся офицерское мировоззрение. Эта же система привела к тому ненормальному явлению, что прежним кадровым офицерам, преимущественно штаб-офицерам, в армии места не находилось. На должности рядовых они не годились, да и сами не желали идти в подчинение молодым подпоручикам и поручикам. На командные должности их не назначали, ибо каждый добровольческий полк ревниво оберегал «старшинство» своих офицеров, основанное не на чинах и прошлом прохождении службы, а исключительно базировавшееся на добровольческом стаже. В итоге прекрасный штаб-офицерский состав Императорской армии оставался за бортом. Свою преданность Родине и свою доблесть они полностью проявили во время Великой войны. Должность рядового их нисколько не обижала как мера чрезвычайная, но как систему они ее резко осуждали». Кроме того: «Зло заключалось в делении офицеров на «старых» и «новых». Первая группа, притом меньшая числом, занимала командные должности и пользовалась всеми правами офицера и начальника. Вторая группа, резко увеличившаяся после выхода армии из Донецкого бассейна, в массе своей никакими правами не пользовалась, считалась «рядовыми» и лишалась даже тех офицерских преимуществ, какие дарованы уставом каждому офицеру»{562}.

Впрочем, это было злом неизбежным, ибо такое отношение к не поступившим в армию до лета 1919 г. офицерам имело совершенно реальное и веское основание. Достаточно привести массу описаний, которые вовсе не свидетельствуют о «горении» офицеров этих местностей поступать в армию — как о их жизни при немцах, так и слабое пополнение летом 1919 г. Те десятки тысяч, о которых идет речь уже имели возможность и сполна проявили свое «горение» в 1917–1918 гг. Офицер Добровольческой армии, посланный летом 1918 г. для набора добровольцев в Киев, с презрением писал о таких: «Большинство же оставалось с гордым самоутешением: они «мученики» и «страстотерпцы» за Родину. А затем они будут спасаться, уходя с немцами или убегая в Одессу, куда высадятся союзники, или зароются в норы с воплем: спасайте нас! А потом, когда уже не будет ни немцев, ни «Вильной Украины», а придет Добровольческая армия, они вылезут из нор, объявят: «мы — офицеры!» и предъявят свои претензии на места, сообразно своим чинам. Естественный вопрос к ним: «Где вы были до сего времени и что делали?» для них будет оскорбительным. Они никогда не ответят на него открыто и честно»{563}. Эти офицеры по свидетельствам всех начальников были в целом гораздо менее надежным элементом. Факт доблестного поведения во время Великой войны не помешал, однако, множеству старших офицеров не только равнодушно относиться к белой борьбе, но и служить красным. Едва ли правомерны и протесты против офицерских рот, ибо офицеров было бы просто некуда девать — их число было в любом случае непропорционально числу солдат. При проведении же общей мобилизации в достаточном числе части потеряли бы всякую устойчивость, как, к сожалению, показал реальный опыт. Если добровольческие по духу «цветные» полки даже при небольшом количестве старых добровольцев оставались на высоте и никогда не знали массовых сдач в плен, то части «регулярного» типа (за немногими исключениями) сплошь и рядом переходили к красным при первых неудачах, истребляя своих офицеров. Так что реальная картина была именно такова, и едва ли стоит противопоставлять ее тому, что хотелось бы видеть или было бы, якобы, возможно. Добровольчество тоже было, в принципе злом, но только этим «злом» армия реально и держалась. К тому же условия гражданской войны не имели ничего общего с мировой, и отличные в прошлом начальники (как ген. Канцеров под Ольгинской) просто не умели к ним приспособиться, не пережив их с самого начала.

Деникин характеризовал проблему адаптации вновь поступивших офицеров следующим образом. «Вливание в части младшего офицерства других армий и нового призыва и их ассимиляция происходили быстро и безболезненно. Но со старшими чинами было гораздо труднее. Предубеждение против Украинской, Южной армий, озлобление против начальников, в первый период революции проявивших чрезмерный оппортунизм и искательство или только обвиненных в этих грехах по недоразумению — все это заставляло меня осторожно относиться к назначениям, чтобы не вызвать крупных нарушений дисциплины. Трудно было винить офицерство, что оно не желало подчиниться храбрейшему генералу, который, командуя армией в 1917 году, бросил морально офицерство в тяжелые дни, ушел к буйной солдатчине и искал популярности демагогией...Или генералу, который некогда, не веря в белое движение, отдал приказ о роспуске добровольческого отряда, а впоследствии получил по недоразумению в командование тот же, выросший в крупную добровольческую часть, отряд. Или генералу, безобиднейшему человеку, который имел слабость и несчастье на украинской службе подписать приказ, задевавший достоинство русского офицера. И т.д., и т.д.

Для приема старших чинов на службу была учреждена особая комиссия под председательством генерала Дорошевского, позднее Болотова. Эта комиссия, прозванная в обществе «генеральской чрезвычайкой», выясняла curriculum vitae пореволюционого периода старших чинов и определяла возможность или невозможность приема на службу данного лица или необходимость следствия над ним. Процедура эта была обидной для генералитета, бюрократическая волокита озлобляла его, создавая легкую фронду. Но я не мог поступить иначе: ввиду тогдашнего настроения фронтового офицерства эта очистительная жертва предохраняла от многих нравственных испытаний, некоторых — от более серьезных последствий... Вообще же «старые» части весьма неохотно мирились с назначением начальников со стороны, выдвигая своих молодых, всегда высокодоблестных командиров, но часто малоопытных в руководстве боем, и в хозяйстве, и плохих воспитателей части. Тем не менее жизнь понемногу стирала острые грани, и на всех ступенях служебной иерархии появились лица самого разнообразного служебного прошлого.... Труднее обстоял вопрос с военными, состоявшими ранее на советской службе»{564}.

Не будучи долго поддержаны другими, первые добровольцы вместе с тяжкими испытаниями, выпавшими на их долю, впитывали в себя презрение и ненависть ко всем тем, кто не шел рука об руку с ними. В Кубанских походах поэтому, как явление постоянное, имели место расстрелы офицеров, служивших ранее в Красной армии... С развитием наступления к центру России... необходимость пополнять редеющие офицерские ряды изменили и отношение — расстрелы становятся редкими и распространяются лишь на офицеров-коммунистов. Изданный в ноябре 1918 г. приказ Деникина, осуждающий непротивление офицеров на советских территориях заканчивался фразой: «Всех, кто не оставит безотлагательно ряды Красной армии, ждет проклятие народное и полевой суд Русской армии — суровый и беспощадный». Впоследствии Деникин признавал, что этот приказ «произвел гнетущее впечатление на тех, кто, служа в рядах красных, был душой с нами. Отражая настроения добровольчества, приказ не считался с тем, что самопожертвование, героизм есть удел лишь отдельных личностей, а не массы.... Приказ был только угрозой для понуждения офицеров оставить ряды Красной армии и не соответствовал фактическому положению вещей: той же болотовской комиссии было указано мною не вменять в вину службу в войсках Советской России, «если данное лицо не имело возможности вступить в противобольшевистские армии или если направляло свою деятельность во вред Советской власти». Такой же осторожности в обвинении, такой же гуманности и забвения требовали все приказы добровольческим войскам, распоряжения, беседы с ними»{565}.

Осенью 1919 г. из штаба Главнокомандующего был разослан циркулярный запрос в штабы армий по поводу отношения к офицерам, перешедшим из Красной армии и указывалось на существующую ненормальность сурового к ним отношения. Донским командованием еще в начале 1919 г. было изложено мнение на этот счет, сводившееся к тому, что офицеры белых армий не должны смотреть на своих собратий, принужденных служить в советской армии с точки зрения «непогрешимых судей». Считаясь с принудительной системой службы офицеров в советской России, с террором, с системой заложников и с системой поруки, нужно смотреть на громадное большинство советских офицеров как на лиц, вынужденных к этой службе обстоятельствами{566}.

Поступление в полки офицеров, ранее служивших в Красной армии, никакими особыми формальностями не сопровождалось. Офицеры, переходившие фронт, большею частью отправлялись в высшие штабы для дачи показаний. Таких офицеров было не так много. Главное пополнение шло в больших городах. Часть офицеров являлась добровольно и сразу. а часть после объявленного призыва офицеров. Большинство и тех, и других имели документы о том, что они в Красной армии не служили. Все они зачислялись в строй, преимущественно в офицерские роты, без всяких разбирательств, кроме тех редких случаев, когда о тех или иных поступали определенные сведения. Часть «запаздывающих» офицеров, главным образом высших чинов, проходили через особо учрежденные следственные комиссии (судные).

Отношение к офицерам, назначенным в офицерские роты, было довольно ровное. Многие из этих офицеров быстро выделялись из массы и назначались даже на командные должности, что в частях Дроздовской дивизии было явлением довольно частым. В Корниловской дивизии пленные направлялись в запасные батальоны, где офицеры отделялись от солдат. Пробыв там несколько месяцев, эти офицеры назначались в строй также в офицерские роты. Иногда ввиду больших потерь процент пленных в строю доходил до 60. В частях Дроздовской дивизии пленные офицеры большею частью также миловались, частично подвергаясь худшей участи — расстрелу{567}. То же свидетельствует и ген. Штейфон: «Офицеры, перешедшие от большевиков или взятые в плен, если они не были коммунистами, решительно никаким репрессиям не подвергались. Все они для испытания назначались рядовыми в строй и после небольшого искуса уравнивались в правах с остальными офицерами полка. Что касается пленных и мобилизованных офицеров, то в своей массе они доблестно воевали, а когда приходилось — умирали»{568}.
 
С сентября 1918 по март 1920 г. было предано суду (чьи дела дошли до Главнокомандующего) около 25 генералов, из которых 1 был приговорен к смерти (приговор не утвержден), 4 к аресту на гауптвахте и 10 оправдано. Наказание заменялось арестом на гауптвахте и в важных случаях разжалованием в рядовые, причем к декабрю 1919 г. все разжалованные были восстановлены в чинах{569}. Например, генерал-лейтенант Л.М.Болховитинов, как и Сытин, и многие другие, перешедший из Красной армии, был судим и разжалован и послан рядовым на фронт. Свое разжалование он переносил с большим достоинством. В Крыму он был восстановлен в чине{570}. Приказом 29 апреля 1920 г. Врангель освобождал от всяких наказаний и ограничений по службе воинских чинов не только перешедших из Красной армии, но и тех. кто при взятии в плен не оказывал сопротивления.
 

[версия для печати]
 
  © 2004 – 2015 Educational Orthodox Society «Russia in colors» in Jerusalem
Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: ricolor1@gmail.com