Россия в красках
 Россия   Святая Земля   Европа   Русское Зарубежье   История России   Архивы   Журнал   О нас 
  Новости  |  Ссылки  |  Гостевая книга  |  Карта сайта  |     

 
Рекомендуем
Новости сайта:
Дата в истории
Новые материалы
 
Никита Кривошеин (Франция). Неперемолотые эмигранты
 
 
 
Ксения Кривошеина (Франция). Возвращение матери Марии (Скобцовой) в Крым
 
 
Ксения Лученко (Россия). Никому не нужный царь
 
 
 
 
Павел Густерин (Россия). Россиянка в Ширазе: 190 лет спустя…
 
 
 
 
 
 
Кирилл Александров (Россия). Почему белые не спасли царскую семью
 
 
 
Протоиерей Андрей Кордочкин (Испания). Увековечить память русских моряков на испанской Менорке
Павел Густерин (Россия). Дело генерала Слащева
Юрий Кищук (Россия). Дар радости
Ирина Ахундова (Россия). Креститель Руси
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Мы подходим к мощам со страхом шаманиста
Борис Колымагин (Россия). Тепло церковного зарубежья
Нина Кривошеина (Франция). Четыре трети нашей жизни. Воспоминания
Павел Густерин (Россия). О поручике Ржевском замолвите слово
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия).  От Петербургской империи — к Московскому каганату"
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Приплетать волю Божию к убийству человека – кощунство! 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). "Не ищите в кино правды о святых" 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). «Мы упустили созидание нашей Церкви»
Алла Новикова-Строганова. (Россия).  Отцовский завет Ф.М. Достоевского. (В год 195-летия великого русского православного писателя)
Ксения Кривошеина (Франция).  Шум ленинградского прошлого 
Алла Новикова-Строганова (Россия). Насквозь русский. (К 185-летию Н. С. Лескова)
Юрий Кищук (Россия). Сверхзвуковая скорость
Алла Новикова-Строганова (Россия). «У любви есть слова». (В год 195-летия А.А. Фета)
Екатерина Матвеева (Россия). Наше историческое наследие
Игорь Лукаш (Болгария). Память о святом Федоре Ушакове в Варне

Павел Густерин (Россия). Советский разведчик Карим Хакимов
Олег Озеров (Россия). Гибель «Красного паши»
Павел Густерин (Россия). О заселении сербами Новороссии
Юрий Кищук (Россия). Невидимые люди
Павел Густерин (Россия). Политика Ивана III на Востоке
   Новая рубрика! 
Электронный журнал "Россия в красках"
Вышел летний номер № 55 журнала "Россия в красках"
Архив номеров 
Проекты ПНПО "Россия в красках":
Публикация из архивов:
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг. 
Славьте Христа добрыми делами!

Рекомендуем:
Иерусалимское отделение Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО)
Россия и Христианский Восток: история, наука, культура





Почтовый ящик интернет-портала "Россия в красках"
Наш сайт о паломничестве на Святую Землю
Православный поклонник на Святой Земле. Святая Земля и паломничество: история и современность
 
ОХОТА НА «КРАСНОГО ЗВЕРЯ»
 
В 1860-1870-х годах  распорядок дня императора оставался неизменным. Он вставал  в 8 часов утра, одевался  и совершал пешую прогулку вокруг  Зимнего дворца.  Вернувшись,  пил  кофе  с  неизменно состоявшим при  нем  доктором Епихиным  или  императрицей.  Затем шел в кабинет и работал с бумагами, скопившимися  на царском бюро. Ворох бумаг образовывался ежедневно, потому что при высочайшей степени централизации управления до императора доходили все,  в том числе  и  самые пустяковые,  вопросы.  В  11 часов с докладами являлись министры: военный - каждый день, великий князь  Константин Николаевич -  по  мере  надобности,  степень  которой  устанавливал он сам, министр иностранных дел  - два раза  в неделю, председатель Государственного Совета - один раз в неделю,  прочие министры  для  приезда с докладом должны были испрашивать специальное позволение императора.
 
По четвергам Александр Николаевич в 13.00 ехал в Совет министров, а в другие дни  недели - на развод  гвардейских частей. После этого делал визиты членам своей фамилии, прогуливался в экипаже или пешком. Затем возвращался в Зимний дворец, к  бумагам.  С 16.30 до 19.00 следовали обед и отдых. После чего - чай в кругу семьи. В 20.00 императрица с детьми уходила в свои покои, а ее супруг вновь занимался бумагами. В 21.00  его ждала игра  в карты или поездка в театр. В 23.00 императрица  отправлялась в спальню, а государь  до часа  ночи  опять работал с бумагами.  Днем  или ближе к  ночи он  постоянно выкраивал  час-другой,  чтобы побыть и со второй своей  семьей, хотя сделать это  было  довольно  трудно. Установленный распорядок иногда  разнообразился охотами, зваными вечерами или балами.  И  так  день за днем, год за годом, в течение двадцати пяти лет...
 
Изменения  в  размеренной  жизни императора, конечно случались,  и  чем дальше,  тем   чаще.  Связаны  они  были  главным  образом  с  деятельностью революционного  лагеря  - самой нетерпеливой, активной и склонной к  утопиям части российского  общества. Не вдаваясь слишком глубоко  в историю вопроса, отметим  лишь, что усиление революционного движения в России второй половины XIX  века произошло совсем не случайно, как  не случайно и то, что на первые роли в этом движении постепенно вышли разночинцы.
 
Самодержавие в России - это не только царь и правительство, это прежде всего   самодержавная  идея,  вне   которой   общество   себя  до   середины интересующего  нас  столетия не мыслило. До 1850-х годов верховная власть представляла собой единственную в России организованную  политическую силу, способную достаточно реально оценивать и по мере возможностей регулировать ситуацию. В правление  Александра II и в этом отношении происходит перелом, на сей раз в общественном сознании: общество начинает пытаться доказать, что политических сил в стране стало на одну больше.
 
Что  касается  разночинцев,  о  которых  в  нашей  беседе  уже  не  раз упоминалось, то само это понятие появилось в начале, а уточнено было в конце XVIII века.  Оно включило в себя отставных солдат и матросов, их жен, детей, а также мелких придворных  служащих с  женами и  отпрысками. В первые десятилетия XIX века состав   разночинцев  расширился  за  счет  детей священников, лиц мещанского  происхождения  и детей  разорившихся купцов. Разночинцы считались  привилегированным  сословием,  поскольку  не  платили подушную подать. Однако им было запрещено владеть  крепостными  и землями, заниматься торговлей, предпринимательством и ремеслом. Все это, естественно, создало благоприятные условия для насильственного формирования разночинной интеллигенции.  Отсюда же проистекала и малоимущность  разночинцев,  как служивших,  так  и  занимавшихся  свободными  профессиями,  ведь  они  могли рассчитывать  только на жалованье, которое в среднем было явно недостаточно для нормальной жизни.  Заработки большинства разночинцев колебались от 3 до 14 рублей в месяц, а прожиточный минимум в Петербурге и Москве в 1850-1860-х годах составлял 10  рублей в месяц. Понятно, что горячо любить правительство этому слою населения особенно  было не за что. Понятно  и  то, почему разночинцы, в конце  концов, превратились в главных оппонентов существующего строя.
 
Чтобы нас не  обвинили в излишнем социологизме, скажем, что дело, конечно, не только в  жалованье. С середины 1850-х годов социальное понятие «разночинец» переросло в  общественное, стало  политическим фактором российской жизни. К этому времени разночинство  существенно  пополнило свои ряды.  «Разночинец,  -  писал  журналист  С.  Елпатьевский, - это дворянин, ушедший от своего дворянства; поповский сын, не пожелавший надеть стихаря и рясы; купец, бросивший свой прилавок; «мужик», ушедший от сохи; генеральский сын, чиновничий сын». Причем подобный дворянин отрицал сословные привилегии принципиально, семинарист был самым решительным противником Церкви, мещанин и купец - врагами мещанства и буржуазии, а чиновничий и генеральский сыновья всеми  фибрами души ненавидели бюрократию  и милитаризм. До поры, вернее, до лета  1862  года, Александр II довольно спокойно  относился к  деятелям революционного  лагеря. Да и сам этот  лагерь рассматривался современниками как  левое  крыло  единого либерального движения. В связи с  этим  нам настоятельно  необходимо  поговорить о том, чем жили, во что  верили, что исповедовали российские либералы  конца 1850-х - первой половины 1860-х годов. Надо сказать, что  в это время либеральный лагерь попал в достаточно парадоксальную ситуацию, и парадокс заключался в том, что деятели указанного лагеря остались практически без программы. Действительно, отмена крепостного права, судебная, земская, военная реформы, преобразования в области просвещения и цензуры являлись важнейшими требованиями оппозиции, но проводило-то  их правительство. Причем либеральные деятели, за редким исключением, не допускались, как мы уже говорили, даже до обсуждения планов этих преобразований. Более того, передовая часть дворянства  в начале 1860-х годов вынуждена была отказаться и от  требования  введения в стране представительного  правления, конституции.  «Мы готовы  столпиться, - говорилось  в одной  из статей К. Д.  Кавелина и  Б.  Н. Чичерина, -  около всякого сколько-нибудь либерального правительства и поддержать его, ибо твердо убеждены, что только через правительство у  нас должно  действовать и достигнуть каких-нибудь результатов».
 
Самоотверженная готовность «столпиться» вокруг  трона вызывало, а часто и до сих  пор  вызывает насмешки,  на самом  деле  оно  выражало политически мужественное  решение  российских  либералов наступить на  горло собственной песне, ради, как  они считали, прогресса страны. Дело заключалось в том, что любой  российский парламент  в 1860-х годах мог быть только дворянским, что, несомненно, привело  бы  к  взрыву  недовольства  остальных слоев населения.
 
«Народной конституции, - писал один из вождей славянофильства Ю. Ф. Самарин, - у  нас  пока еще быть не  может, а конституция  не народная, то есть господство меньшинства,   действующего  без  доверенности  со  стороны большинства, есть ложь и обман». Кто же знал тогда, что героическое по сути и логичное на первый взгляд решение обернется  отказом от борьбы за свободу личности и окажется отступлением от своих же принципов, предательством их?
 
Высказав и написав немало справедливых,  отчасти даже пророческих слов, либералы тем не менее не сыграли главной  роли  ни в  реформах, ни вообще в политической жизни страны в 1860-1880-х годах. Их трагедия заключалась в том, что они не имели достаточной широкой поддержки среди населения страны, да и не могли ее  иметь, поскольку россияне в указанный период совершенно не были готовы к восприятию  либеральных идей. Получилось так, что справа умеренных политиков поджимало правительство, проводившее в жизнь реформы и лишавшее их инициативы, слева теснили революционеры, требовавшие  гораздо более  радикальных изменений, чем те, на  которые  могла пойти власть. Либеральные же ценности, как это ни печально, оставались  чужеземной диковиной, ценностями для узкого круга общественных деятелей.
 
Впрочем, и революционный  лагерь  неверно было  бы  представлять  себе чем-то могучим и единым, хотя бы потому, что  на протяжении 1860-х годов в нем существовало по  крайней мере три достаточно разнившихся между собой течения. Первое из них, представленное А. И. Герценом, Н. П. Огаревым и их немногочисленными  единомышленниками, считало, что  реформа,  освобождавшая деревню от гнета помещика и чиновника, не менее эффективна, чем революция, а потому предпочтительнее  последней. Они надеялись, что  свободная  община, просвещенная революционерами  по поводу преимуществ социалистического образа жизни, станет ячейкой, фундаментом нового строя в России. Поскольку общинное устройство  традиционно для 90% населения страны,  то  поворот  к социализму произойдет сам собой, постепенно, мирным путем. Революция же, подталкивающая темное, неразвитое крестьянство к немедленному  действию,  может вызвать разгул   стихии,  чреватой  непредсказуемыми  результатами  и  необратимыми цивилизационными потерями.
 
Второе течение, к которому  относились  радикалы, признававшие своим вождем  Н. Г.  Чернышевского, а знаменем - журнал «Современник», отдавало предпочтение  решительным  методам  действия.  Однако   Чернышевский  и  его ближайшее  окружение отчетливо понимали, что революции не совершаются по заказу, что они требуют экономических и политических предпосылок, которые в России пока  еще не созрели. Главной задачей революционеров, с их точки зрения,  являлась  упорная подготовительная  работа  создание  всероссийской социалистической  организации, заключение  союза  со  всеми  оппозиционными силами в  стране,  пропаганда своих идей в городе и деревне. Подобная работа могла растянуться на достаточно  длительное  время, но  без  нее все мечты о радикальных переменах оставались лишь мечтами.
 
Наконец, третье направление, еще не выработавшее своего лидера, представляли молодые экстремисты, которые и слышать не хотели о постепенных реформах или длительной  подготовке  к  революционному  выступлению.  Они считали,  что   честь  и  достоинство  революционеров требуют организации немедленного бунта, что только в периоды революций происходит  воспитание новых борцов за правое дело,  формирование истинно радикальной партии. Иными словами, если народ не готов к  восстанию,  то тем хуже для народа. Какое из этих течений будет определять характер действий революционного лагеря, зависело  не только  от лидеров различных  групп и группировок, но и от политики правительства в отношении радикалов.
 
В начале 1860-х годов социалисты еще не взяли верх над либералами в общем оппозиционном движении, однако явно начинали у них  выигрывать  в силу более активных действий и привлекательной необычности своих программ. В этот период в России  вообще наступает странная эпоха, свободомыслящая по форме и деспотическая по  духу. Тех, кто считал, что  все идет  как надо и не к чему торопить события,  называли консерваторами,  а то и  ретроградами,  с  ними разрывали отношения  «порядочные»  или  «прогрессивные» люди.  Самих  этих «порядочных»  людей  их  политические   оппоненты   называли  «красными», Робеспьерами, безумцами.  Деспотизм общества, как оказывается, отличается от деспотизма правительства только тем, что он разнообразнее и непримиримее. К сожалению, именно этот радикальный деспотизм  начинал играть  определяющую роль во взаимоотношениях общественно-политических лагерей страны.
 
Г. С. Померанц, философ и культуролог, прозорливо отметил: «Дьявол начинается с  пены на губах ангела, вступившего в бой за святое  и правое дело». Сакрализация той или  иной идеологии, столь характерная  для  России, начиналась  не  в годы правления Александра II, но именно в это время она проявилась с особой силой, разводя людей по разные стороны баррикад. А из-за баррикад плохо слышны аргументы сторон, да и выходят на них не за тем, чтобы вести дискуссии. Думается, что если мы хотим понять истоки «бесовщины», так блестяще  изученной и  показанной  Ф. М. Достоевским, то должны начинать  с первых появлений «пены на губах» народолюбцев.
 
В общем-то совершенно прав был Валуев, когда писал: «Людям надо дать в руки дело,   тогда они  закроют  рты». Это был  прозаический  парафраз стихотворной рекомендации А. К. Толстого по борьбе с нигилистами:
 
Такое средство, лада,
Мне кажется, я знаю
Чтоб русская держава
Спаслась от их затеи,
Повесить Станислава
Всем вожакам на шеи!
 
Однако именно дела для этих людей, горячо жаждущих его, у правительства не нашлось, что и толкнуло наиболее активную часть общественных деятелей  в оппозицию. Повторим  еще раз, что наивно считать революционеров политической аномалией, они выражали лишь крайнее  общественное  недовольство положением дел, и  их энергия обрушилась на  Александра II отнюдь не  случайно. Так уж издавна повелось, что исторический спрос общества  был совсем не с Павла I или  Николая I, они ведь и не обещали России  никаких преобразований, а с Александра I или Александра II, которые искренне хотели ускорить прогресс страны, но не сумели претворить своего желания в жизнь или претворили его не до желаемого  оппозицией  предела. Если же доверие общества к монарху пропадало, то у радикалов оказывались развязанными руки для отчаянной борьбы с ним. Впрочем, у императора всегда оставался в запасе традиционный способ общения с «прогрессистами»  - закручивание  гаек, несколько отпущенных во время «оттепели».
 
Где же искать исходный момент непримиримого противостояния Зимнего дворца с  революционерами? Может быть, таким началом стала «студенческая история» 1861 года? В мае, после недавно объявленного освобождения крестьян, новый министр народного  просвещения адмирал Е. В. Путятин (ранее предлагавший  вообще закрыть  университеты, как  рассадники вольномыслия, за что его, видимо, и сделали министром просвещения) ввел правила, уничтожавшие льготы  для бедных  студентов.  Он обязал их платить по 50 рублей в год за обучение (что для многих молодых людей являлось совершенно  нереальным).
 
Кроме того,  он  ввел  матрикулы  - документы, куда  заносились  результаты наблюдения  за студентами специальных инспекторов. В ответ на полицейско-запретительные   действия министра студенты Петербургского университета  отправились колонной  через  весь  город к  попечителю  своего учебного  заведения Г. И. Филипсону. Переговоры с ним ни к чему не привели, но среди манифестантов полиция произвела аресты.
 
Желание  силой  подавить  студенческое  недовольство  положило  начало сходкам, а  затем спровоцировало попытку молодежи захватить здание университета. Волнения  перекинулись  и в Москву, где  также было арестовано около  200 студентов. Александр  II в эти дни отдыхал  в Ливадии, там он и получил паническую телеграмму Путятина. Император подал министру просвещения совет-распоряжение:  поступить со  студентами по-отечески, чем окончательно озадачил бравого адмирала. В конце концов, этот  государственный деятель решил, что император рекомендовал ему пороть студентов  (других  методов отеческого  воздействия министр  народного  просвещения, видимо, не знал), и великому князю Константину Николаевичу стоило немалого труда отговорить Путятина от позорной, подстрекавшей студентов к бунту затеи...
 
А может быть, исходной точкой столкновения императора с революционерами стали  отношения монарха с прессой? Ведь, по мнению нашего героя, самый лучший из журналистов не заслуживал никакого доверия властных органов. Еще в 1860  году  монарх учредил Негласный комитет для «влияния на периодическую печать». Весьма  показателен его состав: товарищ  министра  народного просвещения,  начальник  штаба корпуса жандармов, министр двора  и  цензор, профессор А. В. Никитенко. Указания,  данные императором Комитету, большой определенностью не отличались. «Есть устремления, - писал Александр II, - которые не согласны с видами правительства. Надо  их  останавливать. Но я не хочу  никаких  стеснительных  мер.  Я очень желал  бы, чтобы важные  вопросы рассматривались  и обсуждались  научным образом... Но легкие статьи должны быть умеренны...» Расплывчатость наставлений государя открывала перед Комитетом широкое поле деятельности, чем он и не замедлил воспользоваться.
 
Впрочем, поначалу все казалось не таким уж и страшным. В конце 1850-х годов в Тамбове был арестован Н. Мордвинов,  написавший и  распространивший отнюдь не самую резкую  политическую записку под названием «Восточный вопрос с русской точки зрения». Криминал, по мнению местных властей, заключался  в том, что Мордвинов  утверждал, будто для России сейчас внутренние  проблемы важнее  любых внешнеполитических  (что вообще-то лежало на поверхности). Александр II, ознакомившись с запиской,  заметил: «Дельно, но желчно» - и велел освободить Мордвинова, передав ему, что император желает жить с ним в мире. «Колокол»  Герцена - издание заграничное и в  России запрещенное - читали и в Зимнем дворце, и в Редакционных комиссиях («Колокол» в эти  годы вообще легко проникал на  территорию империи, недаром его тираж достиг 3000 экземпляров). Александр II даже говорил, что он предпочитает  Герцена другим критикам своей  политики,  «поскольку те лишь  бранятся, а Герцен,  хоть и бранится, но иногда предлагает что-то дельное» [4].
Н. А. Серно-Соловьевич  (в  будущем  один  из  ближайших  соратников Чернышевского) в 1856  году сумел лично передать Александру  II  записку об освобождении  крестьян. К немалому удивлению начальства, Серно-Соловьевич, служивший в канцелярии  Государственного Совета, получил признательность государя, выраженную  в  следующих словах: «Призвать его и поблагодарить от моего имени. Пусть не оставляет службы и, надеюсь, докажет свое усердие и преданность. В этом молодом поколении много хорошего и истинно благородного.  Россия должна от него много ожидать». Император вообще умел отдавать должное своим оппонентам из радикального лагеря, видя в них порой нечто рыцарское.
 
Пройдет совсем немного времени, и Серно-Соловьевич  не оправдает надежд государя,  с головой  уйдя в революционную  деятельность.  Однако  во  время ареста у него найдут  составленный им проект «Уложения императора Александра II»,  иначе говоря, проект конституции Российской империи. В нем говорилось, что вся власть в стране «принадлежит государю императору, особа которого считается священной и  неприкосновенной».  Народное  же  собрание под  его руководством принимает  новые законы, рассматривает государственный бюджет, устанавливает налоги, ведает вопросами внешней политики и т. п. Странная для революционера и социалиста конституция, не правда  ли?  Еще более  серьезное заявление  было сделано радикалами в конце 1862  года.  Замечательно трезвый политик  Н.  Г. Чернышевский  написал  пять  писем  Александру  II.  Цензура запретила их напечатание, и они увидели свет за границей только в 1878 году, когда  совершенно  потеряли  свою актуальность  и  превратились в  очередной памятник политической мысли. Чернышевский же считал их последней и отчаянной попыткой объясниться со здравомыслящими членами правительства и  обитателями Зимнего  дворца.  Правда,  будучи  реалистом,  он  дал  своему  произведению грустное или, вернее, пророческое название - «Письма без адреса».
 
На первый взгляд Чернышевский пытался примирить в них правительство  и поместное  дворянство. Он писал, что многие ошиблись,  считая дворянство слишком  приверженным   к  своим  привилегиям,  а   потому  не  способным  к деятельности  на пользу  отечеству.  Власть сама  взяла на себя  заботу  о дворянстве  и  постаралась  сделать  все  возможное,  чтобы,  освобождая крестьянство,  не  обидеть привилегированное  сословие.  Как только в недрах общества  поднялась либеральная волна, власть совершила  ошибку, считая, что дворянство «пришло в движение» в силу сословных побуждений. Но дело обстояло гораздо сложнее: «В мыслях о реформе общего законодательства, об основаниях новой администрации и суда на новых  началах, о свободе слова -  дворянство только является представителем всех сословий».
 
Не поняв этого, правительство загнало в заколдованный круг и власти, и все общественное движение страны, обвиняя в трудностях кого угодно, только не себя.  «Таким образом, - писал Чернышевский, - вы  сваливаете вину своим неудачам на нас, некоторые  из нас винят в своих неудачах вас. Как хорошо бы оно было, если б эти  некоторые из нас, или вы,  были бы правы в таком объяснении своих неуспехов!.. Но  грустно то,  что  никакие наши действия против  вас или ваши против  нас не  могут  привести ни  к чему полезному...  Народ не думает,  чтобы  из  чьих-нибудь  забот об  нем  выходило что-нибудь действительно  полезное  для  него».  Но   и  это  еще  не  все.  По  словам Чернышевского, народные массы вскоре захотят сами взяться за  «ведение своих дел». Что же, вроде бы такая перспектива должна радовать главу российских революционеров.  Какое там!  «Мы думаем,  что народ  невежественен, исполнен грубых предрассудков и слепой ненависти  ко всем, отказавшимся от его диких привычек... Потому мы также против ожидаемой попытки народа сложить с себя всякую опеку и самому приняться  за  устройство своих дел... и мы готовы для отвращения ужасающей нас  развязки  забыть  все - и нашу любовь к свободе, и нашу любовь к народу».
 
Так неожиданно (а может быть, следует сказать: закономерно) революционеры,   вернее,   политически  трезвая их часть, сближаются с правительством в  желании  сделать  для  народа благо,  оставляя сам народ в стороне  от  преобразований.  Мало что  изменило  в  сложившейся  ситуации и образовавшееся в конце 1861  года  тайное  общество «Земля  и воля». О  его задачах будущий экстремист, а  пока еще  сторонник Чернышевского, Н. И. Утин писал: «Оно  будет пропагандировать  идею земского  собрания...  соединяя в единое целое приверженцев этой идеи, оно, наконец, предъявит свои стремления правительству,  и последнее,  видя в  них глас  русского общества, вынуждено будет   созвать   земское   собрание,  тогда   организация  прекратит  свое существование,  так как  цель  ее  не будет достигнута».  Надежда  на  разум правительства, вера в благотворность давления на него общественного мнения - и ни слова о революции, социализме, общинном устройстве  будущей России.  Возможно, все  это подразумевалось левыми деятелями, они не отказывались ни от  общинного социализма,  ни от революции. Просто  не  время было об этом говорить, а значит, и речь нужно было вести о другом. Согласитесь,  что позиция, занятая  радикалами начала 1860-х годов, видится, во всяком случае нам, вполне умеренной.
 
Вообще-то интересно отметить, что либералы и думающие радикалы чаще всего начинают  не  как  борцы  с существующим режимом,  а как борцы  сами с собой. Поэтому особенно страшно, когда режим поддерживает в людях то, с чем нормальный человек    считает нужным бороться:  умственную лень, безответственность, рабство, желание замкнуться в своем хозяйственном мирке и т. п. Как бы то ни было, голоса цивилизованных радикалов не были услышаны властями, их  мнения не  были учтены, и  скоро происходит опасный перелом  в отношениях правительства с социалистами.
 
Жаркой весной 1862 года в разных губерниях  империи  вспыхнули обширные пожары.  В  Петербурге, к примеру, сгорели  три  улицы  на  Большой Охте, населенные мастеровыми, Каретная часть, Лиговка, Солдатская слобода, Щукин и Апраксин дворы, насчитывающие две тысячи лавок, часть здания Министерства внутренних дел. Огонь угрожал также Пажескому корпусу, Публичной библиотеке, Гостиному Двору. Александр  II лично руководил тушением пожаров в столице, командуя воинскими частями, всегда приходившими петербуржцам на  помощь во время стихийных  бедствий, и с огнем в конце концов  удалось  справиться. Но пожары, к несчастью, совпали по  времени с  появлением прокламации «Молодая Россия», написанной П. Г. Заичневским  и П. Э. Аргиропуло. Прокламация была наивной и невнятной, но исполненной страшными угрозами (таковы отличительные черты всех  экстремистских документов). Она  делила  страну  на  две партии: императорскую и народную -  и обещала скорую революцию, сопровождающуюся реками крови и горами трупов. Ходили упорные слухи, что III отделение знало, кто  является  авторами  злосчастной  прокламации,  но  открывать  их  имена намеренно  не  стало,  поскольку молодые энтузиасты-одиночки никому  не были интересны.  «Молодая   Россия»   оказалась   представленной  жандармами  как документ, исходящий от опасной социалистической организации. В результате деятельность правоохранительных органов выглядела, как спасение отечества от угрозы социалистического террора и возможного переворота.
 
В ходе арестов, проведенных в разных губерниях, к сентябрю 1862 года более ста литераторов,  ученых, студентов, офицеров оказались в тюрьмах, под домашним  арестом,  в ссылке или  разыскивались властями. Были закрыты воскресные школы, приостановлено издание журналов «Современник»  и  «Русское слово». Самое же главное  для нашего разговора заключалось в том, что после ареста Чернышевского, Серно-Соловьевича,  Михайлова, Шелгунова и других революционный лагерь оказался без трезвого и дальновидного руководства. Роль первой скрипки в нем начали играть молодые  экстремисты, не пошедшие дальше азов, изложенных в революционных  брошюрах, и эпигонства. Победив, как ему казалось, внутреннего врага, Зимний дворец взял передышку.
 
За волнениями весны-лета  1862 года почти незамеченным прошло празднование тысячелетия  России,  основные  торжества  по  поводу  которого состоялись  в Великом  Новгороде. 7  сентября 1862 года император с семьей и свитой  прибыл  в  древний  город  на двух пароходах. Императорская  чета спустилась по сходням и направилась по  живому  коридору  к  экипажам.
 
Новгородское дворянство стояло поодаль и как писал журналист местной газеты: «...взглядами и некоторой экстравагантностью костюмов выражало неодобрение крестьянской реформе».  Но  затем  и  оно  поддалось  общему  настроению  и разразилось  приветственными  криками.   8   сентября  Александр  II  принял депутацию новгородцев, затем отстоял обедню  в Софийском соборе  и возглавил крестный ход к памятнику 1000-летия России, созданному по проекту скульптора М. О. Микешина [5]. Под звон  колоколов  и  грохот артиллерийского салюта император  открыл  памятник.  Затем  он  присутствовал на  параде войск и торжественном обеде в дворянском собрании.  Завершило  торжество посещение монархом Рюрикова городища, расположенного в том месте, где Волхов  вытекает из  Ильменя. После  чего  Новгород,  на два  дня  ставший столицей  империи, распрощался с монархом.
 
Ничто вроде бы  не предвещало бурь и потрясений. Но в самом начале 1863 года неожиданно для всех разразилось польское восстание. Поскольку отношения России и Польши  на протяжении всего XIX века оставались весьма напряженными [6], есть смысл несколько углубиться в историю вопроса  о причинах восстания 1863 года. В  1856 году Александр II даровал амнистию полякам, замешанным в политических преступлениях против империи; тем из них, кто эмигрировал, он разрешил вернуться на родину, предоставив и все гражданские права. За четыре последующих года в  Польшу  вернулось около  девяти  тысяч  ссыльных  и эмигрантов, не  пылавших  любовью к России. В Польше было ликвидировано военно-полицейское  управление,  введенное  Николаем I,  начали  издаваться произведения А. Мицкевича и других ранее запрещенных авторов.
 
Однако это  не  успокоило  поляков, часть которых мечтала о возрождении конституции,  дарованной Александром I, а часть вообще требовала полной независимости и  восстановления Польши  в границах 1772 года.  С 1861 года в Варшаве и других городах края стали появляться прокламации «возмутительного» содержания, а позже и проводиться политические демонстрации. В феврале 1861 года одна из таких  демонстраций была  расстреляна русскими  войсками,  в результате чего погибло пять человек и оказалось ранеными около двадцати.
 
Для успокоения умов Александр II издал  рескрипт о готовящихся реформах в  Польше.  Однако волнения лишь усилились, и властям пришлось вводить в стране военное положение.  20 июня 1862  года  новый наместник императора в Польше,  великий князь  Константин Николаевич прибыл  в  Варшаву, но уже  на следующий  день на  него было совершено покушение - при  выходе  из  театра великий  князь  был  легко  ранен  в  плечо выстрелом террориста. Последней каплей, окончательно испортившей  отношения  власти и польского общества, стало объявление в октябре 1862 года о проведении в начале следующего года рекрутского набора по именным спискам. Согласно им, в армию  должна была попасть молодежь, активно участвовавшая в революционных выступлениях. Вместо набора в  армию  в начале 1863 года молодые люди скрылись в лесах, образовав первые отряды, вооруженные косами, саблями и охотничьими ружьями.
 
Общепольский же мятеж вспыхнул одновременно во всех концах края в ночь на 11 января  1863 года, когда 6 тысяч повстанцев, заранее разбитые на 33 отряда, начали борьбу за  возвращение  Польше независимости. Пик этой борьбы пришелся на весну - лето того же года, но добиться своих целей восставшим не удалось. Русские войска, размещенные в  Польше,  насчитывали до  90  тысяч человек  и  были лучше вооружены и  организованы, чем повстанцы (в 1864 году регулярных войск здесь  стало уже почти 150  тысяч при 146  орудиях). Кроме того, руководители восстания делали основную ставку на помощь европейских держав, которые ограничились робкими дипломатическими протестами и разнузданной антирусской пропагандой в печати, что могло принести полякам лишь моральное удовлетворение.
 
Шляхетство, стоявшее  во  главе  восстания, не  пожелало удовлетворить требования крестьян о земле и свободе, объявив, по сути, крестовый поход за возвращение   литовских, белорусских и украинских земель, некогда принадлежавших Польше.  Петербург же действовал не  только военными  мерами, издав закон о раздаче земель тех  шляхтичей,  которые поддержали  восстание, крестьянам, оставшимся в стороне от него. Впрочем, восстание игнорировали не только крестьяне. Как с грустью  писал один  из  революционеров: «В момент, когда восстание разразилось... большинство людей здравомыслящих, то  есть почти  вся  образованная  и  имеющая положение и имущество  часть  общества, избегали причастности к восстанию».
 
В результате к маю 1864  года  мятеж  в Польше  был подавлен. Повстанцы потеряли на полях  сражений около 20 тысяч  человек, добровольно сдались в плен еще 15 тысяч. Было казнено, сослано на каторгу и поселение, отдано под надзор полиции около  22 тысяч человек,  а  7 тысяч  поляков  эмигрировали в страны Западной Европы и США. В Польше были ликвидированы остатки автономии, и само название Царство Польское оказалось замененным термином Привислинский край.
 
В  ходе  восстания наместник императора в  Польше  бежал, а вместо него туда был направлен М. Н. Муравьев. На протяжении почти пятидесяти лет Михаил Николаевич Муравьев служил трем самодержцам, но в ходе этих царствований его карьера  складывалась  по-разному. Один из пяти братьев  Муравьевых,  он был активным  членом  первых  декабристских  организаций. Не согласившись с усилением в них революционных настроений, Муравьев вышел из рядов дворянских заговорщиков в самом начале  1821 года. После 14 декабря 1825 года он все же оказался  под  арестом, но  вскоре был освобожден, причем  Николай  I  лично напутствовал его  на дальнейшее служение престолу. 1830-1840-е годы проходят для  Михаила  Николаевича довольно бесцветно - он занимал ряд губернаторских должностей - пока, наконец, не сделался министром государственных имуществ.
 
После  воцарения  Александра  II,  являясь членом Секретного (позже Главного) комитета, Муравьев всячески противился отмене крепостного права. В результате в начале 1860-х годов министр  попал в немилость к императору,  и чиновный Петербург  предвкушал  его отставку  со дня на  день. О неминуемом падении  Муравьева никто особо не  жалел, он не был ни умелым организатором, ни генератором идей, ни просто приятным человеком. Михаил Николаевич являлся разрушителем, и ломать он умел превосходно. По уму и образованию он слыл человеком незаурядным, а благодаря медвежьему здоровью мог  работать по 14 часов в сутки. Однако вся его энергия постоянно оказывалась  направленной куда-то не туда,  в  основном  на уничтожение того,  что делалось другими. В конце 1850-х годов  министр государственных имуществ умудрился обрезать земельные участки государственных крестьян, а заодно и увеличить их платежи - и  все это в то время, когда Зимний дворец обсуждал возможности для улучшения положения крестьян.
 
Кроме того, Муравьев отличался редким недоверием к людям, а потому старался все  сделать сам, правда, при этом его подчиненные обязаны были неизменно изображать кипучую деятельность. Настоящих профессионалов он не ценил, и, когда Михаилу  Николаевичу докладывали, что для исполнения какого-либо поручения нет достойного исполнителя, он обычно бурчал: «Было бы болото, а кулик найдется», - искренне  веря  в  то, что любое дело по плечу самому обычному человеку, если у него есть желание заняться этим делом. От недовольства императора, а значит, и отставки, его спасло польское восстание 1863 года. Отправленный на усмирение мятежного края, Муравьев развернулся во всю  ширь  своей  натуры,  а  его  цинично-крылатая  фраза:  «Я  не  из  тех Муравьевых, которых вешают, я из тех, которые вешают» - оправдалась в полной мере. Даже светские дамы, не питавшие к восставшим полякам никакой симпатии, вынуждены  были  ходатайствовать  за  них  перед  Александром  II.  Михаил Николаевич  отправлял шляхту и горожан в ссылку целыми селениями (пока в Петербурге спохватились, в Сибири оказалось 5 тысяч человек, вывезенных из Польши).  Жилища же высланных  сжигались  со  всем  имуществом, видимо,  в назидание потомству.
 
Легенда  о  Муравьеве,  как  дальновидном  государственном деятеле, несгибаемом борце за «русское дело» в Западном крае, рождалась в более поздние времена, когда в  Прибалтике  и  Польше  прочно  осело  русское чиновничество.  Именно ему  понадобился миф о победителе поляков огнем и мечом, это  как  бы освящало собственные  бесплодные  усилия по русификации края. Мечты о  «сильной  руке» вообще  являются обязательным  атрибутом российской политической мысли, может быть, потому, что в спокойном состоянии наша  страна  находилась  считанные  десятилетия.  На  переломах  же  и  в перестройках  людям  всегда  хочется  видеть  впереди себя  настоящего, решительного и могучего вождя.  В  конце  концов Александр II решил отозвать Михаила Николаевича в Петербург. Тот, ни о чем не подозревая, ехал в столицу с целым ворохом проектов и предложений по устройству Польши.  Получилось же, что ехал он за отставкой. Впрочем, как оказалось, недолгой, и помогли графу продолжить его карьеру опять-таки революционеры.
 
4  апреля  1866  года  произошло  первое покушение на жизнь  императора Александра  II.  Когда  монарх в четвертом часу дня после гулянья в сопровождении  племянника,  герцога Николая Лейхтенбергского, и племянницы, принцессы Баденской, садился в коляску у  набережной,  какой-то  молодой человек выстрелил в него  из  револьвера. Пуля пролетела мимо, а император подошел к стрелявшему, уже схваченному полицией, чтобы поинтересоваться мотивами совершенного преступления [7]. Стрелявший, Дмитрий  Каракозов, дворянин  Саратовской  губернии,  исключенный  за  участие  в  студенческих беспорядках  из  Казанского, а  затем и  Московского  университетов, заявил Александру  II,  что  он  стрелял в него в ответ на обман правительством крестьян и общества реформой 1861 года. Потрясение, пережитое монархом, объясняется не только самим фактом покушения, но и словами террориста. Ведь Александр Николаевич считал, и  совершенно обоснованно,  что отмена крепостного права стала главным делом его  жизни,  обеспечивающим ему благодарную память потомков.
 
Оказалось же, что нашлись люди, которые считают его реформу бессовестным обманом.  Ничем, кроме этого потрясения, не объяснишь то, что спустя десять дней после  покушения император поддержал странную инициативу Святейшего синода о совершении ежегодного крестного хода 4 апреля в честь чудесного избавления  монарха.   Митрополит  Московский  Филарет   искренне недоумевал  по  поводу этого решения: «Надобно ли  каждый год торжественно напоминать, что возможно восстание против царя?»  Действительно, надобно ли?
 
Очень тревожные и в чем-то пророческие вопросы задавал в связи с покушением Каракозова профессор Никитенко. «Чем больше я вдумываюсь в это происшествие, - писал  он, -  тем мрачнее оно становится в моих глазах. Не есть ли  оно роковое  начало тех смятений, какие должна вытерпеть Россия, пока она  не упрочит и не определит своего нравственного и политического существования? Но неужели  ей  необходимо пройти  этот  путь? Неужели необходимо, чтобы двигатели ее будущности возникли из гнездилища всякого рода безобразных умствований, утопий, из воспаленных незрелых голов?»
 
Наиболее трезвые деятели революционного лагеря осудили покушение Каракозова. «Выстрел 4 апреля, -  отмечал Герцен, - был нам не  по  душе. Мы ждали от него бедствий, нас возмущала  ответственность, которую на себя брал какой-то  фанатик... Только  у диких и дряхлых народов история пробивается убийствами». Герцен оказался  совершенно  прав.  Реакционеры с  лихвой использовали  выгодную  для   них   ситуацию.  Следственная  комиссия  под руководством  незаменимого  в  таких  случаях  М.  Н. Муравьева выясняла не столько причины и технологию  покушения   Каракозова,  сколько  степень благонадежности студентов и  преподавателей  всех российских университетов, обвиняла в мягкотелости  цензуру, давала оценку журналам, то есть занималась делом, совершенно  ей неположенным. Однако, несмотря на все  ухищрения, граф не смог обнаружить ничего, кроме скромного студенческого кружка, большинство членов которого  не подозревало о готовившемся выстреле в  императора  [8].  Однако,  пользуясь покушением Каракозова, реакционерам удалось отправить в отставку Замятнина, Валуева, Головнина, на смену которым пришли В. К. Плеве, П. А. Шувалов, Д. А. Толстой.
 
«Надменный тип», «глава всероссийской шпионницы», «нахальный временщик», «господин с  бесцеремонным обращением», «Петр IV» - всеми  этими характеристиками современники наградили одного и того же человека - Петра Андреевича Шувалова,  ставшего после  выстрела  Каракозова  начальником  III отделения  и шефом  жандармов.  Руководствуясь  безграничным  честолюбием и чиновничьим расчетом, Шувалов старался  держать Александра II в постоянном нервном напряжении, донося ему о росте оппозиционных настроений в обществе и предлагая проекты разгрома этой оппозиции, то есть выступая в роли спасителя царя и отечества.  Чем дальше, тем спасителей отечества в России становилось все больше, но чаще всего они оказывались не действительными героями  и патриотами, а эрзац-спасителями.
 
Власть Петра Андреевича над монархом в этот период была столь велика, что реакционеры искренне верили, что шефу жандармов удастся  повернуть время вспять  и  заставить  императора вспомнить о  «благоденствии»  николаевского царствования. В. А.  Долгоруков  приводит весьма  любопытный  разговор  двух чиновников: «Надобно теперь государя вывести с ошибочного  пути, по которому он  шел столько  лет; что за реформы,  что  за глупая  гласность, к чему эти сделки?.. Ведь прежде жили без них».  - «Вы правы,  но зато Шувалов примется за  дело; он поворотит государя на хороший путь; теперь уже не будут жужжать в  уши реформами». - «Ну а как государь  будет упираться?» - «Не бойтесь, Шувалов сумеет  его держать  в  руках: по струнке пойдет  голубчик». Самое интересное в этом диалоге - ощущение чиновниками единства своего сословия, провозглашение его мощной силой, уверенность в том, что кто-то из числа высшей  бюрократии может заставить императора «пойти по струнке». И подобные ожидания не были вовсе лишены оснований.
 
Все назначения, сделанные в период правления Шувалова, производились по принципу личной преданности ему или родственных отношений с ним. Своего отца он намечал сделать  министром двора, двоюродного брата - министром финансов.  При нем  всплыл из чиновничьего небытия ставший министром внутренних дел А. Е. Тимашев, чья глупость,  по словам  сенатора  А. А. Половцева,  «ежедневно принимала  поразительные размеры»;  утвердился  Д. А. Толстой - проклятие российской школы и Церкви, поднялись и другие подобные  им деятели. Человек светский, образованный, Петр Андреевич  прекрасно  понимал,  что  из  себя представляют  жандармы, и в разговорах со  знакомыми  фамильярно аттестовал подчиненных: «Мои скоты». В то же время он старался облагородить свое ведомство и расширить сферу его деятельности. Так, при шефе  жандармов появилась  должность юрисконсульта,  о  которой  говорили,  что  наконец-то учредили пост протоиерея при доме терпимости. Сочетание и впрямь получилось пикантное.
 
Шувалов  проник  и в  Министерство  внутренних  дел,  помогая  тамошним чиновникам организовывать «пересыльную часть»  (как вы понимаете, имелось  в виду  отнюдь  не почтовое ведомство). Петр Андреевич  заявил, что  поскольку ему, как начальнику тайной полиции,  точно известны  «свойства и направление каждого лица» (вот когда начались наши игры во всезнайство тайных органов!), то ему следует предоставить право увольнять  по своему усмотрению чиновников всех  ведомств.   Дело   до  этого   не  дошло,   но  само  заявление  графа симптоматично.  В  конце концов  главный жандарм как и можно  было  ожидать, зарвался, забыв, что живет-то он все-таки  в самодержавной стране.  Как  уже говорилось, его тяжба  с Е.  М.  Долгорукой стала причиной  отъезда Шувалова послом в Англию. В  качестве  резюме можно  привести слова Половцева: «Такие люди, как Пален, Тимашев, Толстой... опошлили и сделали ненавистным то, что величалось  консерватизмом». Все перечисленные сенатором деятели  были ставленниками Шувалова.
 
Дело даже не в том, что Ростовцев, братья Милютины, Головнин были лучшими министрами, чем Шувалов или Толстой. И те, и другие были искренними и   убежденными  монархистами.  Но  первые считали, что монархия, как саморазвивающаяся  система, еще не исчерпала себя, а значит, способна к серьезным и необходимым  переменам. Именно она, по  их мнению, могла помочь измениться  России постепенно, без революционных потрясений. Вторые также считали, что монархия является живым организмом, но вкладывали в это совершенно  иной смысл. Всякие  разговоры об изменении традиционного образа правления они расценивали  как  слабость монархии и монарха, отступление от самодержавия, освященного многовековой традицией и религиозными догматами.
 
Трансформация  и  неизменность  -   борьба  двух  этих  начал  определила политическую жизнь  российских  «верхов», оказала значительное влияние и  на жизнь страны вообще.
 
В мае 1867 года  Александр II прибыл в Париж, где остановился в тех  же покоях, которые в 1814-1815 годах занимал победитель Наполеона Александр I. Когда император возвращался с очередного смотра войск на Лоншанском поле, по коляске, в которой  ехал  Александр Николаевич, два его старших сына и Наполеон  III,  был  произведен выстрел из пистолета. Покушавшимся на жизнь российского монарха оказался поляк  Березовский,  который пытался таким образом отомстить Александру II за жестокое подавление восстания в Польше  в 1863 году. Пуля прошла  мимо монарха, ранив лошадь офицера эскорта. Второе покушение за два года заставляло задуматься о дальнейшей судьбе династии, об изменении отношений между властью и обществом.
 
Наступало время размышлений, уточнения позиции Зимнего дворца по поводу проведенных  реформ. Вскоре  после  покушения  Березовского  провозглашается тезис  о   том,   что  переходное   время,  связанное   с  преобразованиями, заканчивается  и пришла пора устранения всех и вся в новых условиях. Однако призыв к успокоению и   обустройству жизни мало помог  в  выяснении взаимоотношений  между  общественными   силами  страны.  Они-то  как  раз  и расходились в вопросе о своем месте в «новых условиях» и своей роли в новой России. Прежде  всего  это касалось революционного народнического лагеря. В нем продолжало набирать силу крайне радикальное  направление,  ярчайшим представителем которого стал в конце 1860-х  годов С. Г Нечаев. Деятельность его  кружка,  который сам Нечаев,  очевидно  для  солидности,  предпочитал называть обществом «Народная расправа», - прекрасный пример того, куда может завести аморальность, возведенная в принцип политического действия. Помимо подлогов,  шантажа  единомышленников и  колеблющихся,  беспринципности, фиктивных  браков  с целью завладения приданым «жены»,  убийства -  трудно назвать  еще  какие-либо  деяния этой якобы социалистической организации. Правда, нечаевцы привнесли в  революционное движение нечто действительно новое - строгое и безоговорочное  следование всех членов группы приказам руководства, стоявшего над обществом,  подчинение меньшинства решениям большинства и закрепленный в уставе  нравственный  кодекс революционера. Последний предполагал беззаветную преданность делу  социализма, отказ от семейных и дружеских уз, забвение принципов, гуманизма, милосердия и т. п.
 
В  замечательном романе Ф. М. Достоевского «Бесы», толчком к  написанию которого послужил судебный  процесс над  нечаевцами,  речь идет не столько о членах этого кружка, сколько вообще  о праве человека распоряжаться судьбами других  людей, о нравственном пределе человеческого самомнения, за которым деятель, всерьез посчитавший себя устроителем людского счастья, превращается в беса, нелюдя. Бесовщина Нечаева окончательно испортила отношения между властью и  революционерами, показав, что  пути  к  компромиссу  между  ними делаются  все более и более невозможными. Нечаевщина оказала большое влияние и на развитие народнического движения 1870-х годов.
 
Правда, в  начале этого десятилетия революционерам  пришлось начинать с того, чем закончили их учителя и  вожди в  1860-х годах 1871-1872 годы - это время организации кружков  самообразования  среди  студенческой и учащейся молодежи, время  пропаганды  ею   социалистических  идей  в  университетах, гимназиях и на фабриках. 1874-1875 годы - период «хождения в народ», то есть попытка  перенести  центр тяжести революционной работы  в  деревню, попытка, закончившаяся  самым  крупным  политическим  процессом в России, процессом «193-х». 1876 год - начало нового этапа в революционном  народническом движении, выразившемся в создании организации профессиональных революционеров  (вторая «Земля и воля»). 1879 год - раскол «Земли и воли» на две новые организации - «Черный передел» и «Народную волю», усиление террора социалистов,  закончившегося  трагической  гибелью  Александра II.  Набросав беглую схему основных событий в революционном лагере, поговорим немного о ее сути.
 
В  наши  дни  много и  горячо  говорят  об опасности и  бессмысленности народнического террора. При этом крайне редко вспоминают о том, что в первые годы нового  десятилетия о терроре в  революционной среде не  было  и речи.  Более  того,  кружки 1871-1872 годов возникли в противовес нечаевщине как защитная реакция на аморальность в общественной борьбе, реакция на презрение к  человеческой личности,  на призывы  к бесцельной гражданской розни, столь характерные для  Нечаева.  В связи с этим  П.  А. Кропоткин вспоминал, как в 1871 году  откуда-то  из южных губерний страны  в  Петербург  приехал  некий молодой  человек с твердым  намерением убить  Александра II и тем самым подтолкнуть колесо российской истории. Столичные народники, к  которым террорист  обратился за помощью, долго убеждали его отказаться от безумного замысла,  а  затем заявили, что  помешают  ему  всеми  возможными способами, вплоть до  заявления на него в полицию. Под таким прессом террорист вынужден был отказаться  от своего намерения  повлиять на ход  истории страны. «Зная, как слабо охранялся в ту пору Зимний дворец, - заключает Кропоткин, - я могу убедительно сказать, что народники спасли жизнь Александра II».
 
В те же годы в «верхах» созрела, казалось бы, здравая идея - развернуть правительственную контрпропаганду в народе с помощью соответствующих книг и организации  монархических  кружков. Но подобные мероприятия  показались властям  чересчур  сложными и трудоемкими. Привычнее  и эффективнее  властям представлялось   действовать   традиционными  методами - репрессиями  и ограничениями  свободы  слова. Появляются  дикие  предложения  типа «высылки разом из столицы всех  подозрительных  людей».  Кстати,  немыслимыми  они казались только  на  первый взгляд.  Когда  в 1880  году  Лорис-Меликов стал диктатором, ему  представили список на 250 высылаемых из Петербурга из 3000, предназначавшихся  к высылке. Он попросил чиновника  написать  против каждой фамилии в списке причины предполагавшейся высылки, и тот, не задумываясь, вывел: «опасный человек», «вообще  высылаемый», «в  особое одолжение губернатору» и т. п. Примерно в те же годы нижегородский губернатор отдал распоряжение,  согласно которому все  женщины, носившие круглые шляпы, синие очки и башлыки и коротко стригшие волосы, признавались нигилистками. Полиция была  обязана  отправлять их  в участки, где у этих жертв моды отбиралась подписка с обещанием не иметь впредь столь крамольного вида. Что общего было у  подобных  мер с  подлинной борьбой  против революционеров,  сказать очень трудно.
 
Подлинным переломом в отношениях власти и общества стало «хождение в народ» в  1874-1875 годах. Романтическое, а отчасти и религиозное, вызванное преклонением  революционной молодежи перед крестьянством (его чистым, «социалистическим»  образом жизни), это движение не могло нанести никакого реального вреда   существующему  строю. Да и сами  крестьяне  встретили переодетую «под  мужика» молодежь настороженно  и  недоверчиво  [9].  Однако полиция поспешила  представить   «хождение в народ» серьезным подрывом государственных устоев. Появилось даже   предложение  сосредотачивать высылаемых пропагандистов в  тех местностях, где  от них будет меньше  вреда (пользуясь   привычными  нам   терминами,   предлагалось создать   систему спецпоселений). В  тридцати  семи губерниях  России  было  арестовано свыше полутора тысяч социалистов-народников, а следствие по их делу растянулось на три года. Все это время многие арестованные содержались в одиночных камерах, и в  результате  43  человека умерли в тюрьме, 12 совершили  самоубийства, 3 покушались на него, 38 сошли с ума. Не прибавил лавров российской Фемиде и политический процесс над 193   обвиняемыми  в  противоправительственной пропаганде,  начатый в октябре 1877 года.  Несмотря на все  ухищрения прокуратуры и  специально подобранных  властями судей,  90  подсудимых после трех-четырехлетнего одиночного заключения были оправданы за неимением против них достаточных улик, да и против многих других подсудимых обвинения не выдерживали серьезной критики. Начиная с этого момента, симпатии  общества бесповоротно склонились на сторону невинно пострадавших социалистов. На Руси издавна  любили  и продолжают любить  убогих - обиженных властью,  тем более обиженных безвинно.
 
Не  прошли эти события  бесследно  и для  революционного лагеря. Через несколько лет, вспоминая о пути, пройденном в 1870-х годах  народничеством, Н. Ф. Анненков писал: «В большом процессе (процесс «193-х». - Л. Л.) наивные идеалисты и мечтатели ругались, потрясали решетками, наводили ужас на судей. Это было в семьдесят  восьмом году.  А  через два-три года, перед теми  же сенаторами, безупречно одетые в  черные пары  и  в крахмальных воротничках Александр Квятковский, потом Желябов делали в корректнейшей форме показания: «Я имел честь объяснить суду,  что бомба,  назначенная для покушения на императора,  была приготовлена  так-то и состояла  из следующих  частей...»» Действительно, общественное противостояние в 1878 году открывается уже не агитацией и  пропагандой, а выстрелом В. И. Засулич в петербургского генерал-губернатора Ф. Ф. Трепова.
 
Губернатор, посетив дом предварительного заключения, приказал высечь содержавшегося  там А. С. Боголюбова за то, что арестованный (но не осужденный, то  есть полноправный  гражданин империи)  при  встрече с градоначальником не снял перед ним шапку. Этак можно было начать порку и не в доме предварительного  заключения, а прямо на Невском проспекте, наказывая всех гуляющих или спешащих по делу петербуржцев, не  заметивших  важной персоны генерал-губернатора. Стрелявшая в сановника Засулич была схвачена у него в кабинете и после недолгого следствия отдана под суд. Но ее дело, как бесспорно выигрышное для властей, решили передать в ведение суда присяжных, видимо, террористку хотели осудить руками общества, а не Особого присутствия сената или других чрезвычайных органов. Совершенно неожиданно для «верхов» присяжные оправдали подсудимую, и она была освобождена из-под стражи прямо в зале суда, как и диктовал закон. Проведенное по горячим следам совещание не дало никаких  результатов,  кроме отвергнутого большинством предложения о введении в столице военного положения.
 
А революционное движение продолжало набирать силу, становясь все  более организованным и беспощадным [10]. В период с  марта 1878-го по апрель 1879 года последовали: убийства шефа  одесских жандармов, агента сыскной полиции, покушение на жизнь киевского прокурора, убийства в центре Петербурга шефа российских   жандармов,  харьковского   генерал-губернатора, удачливого полицейского провокатора. В марте 1879 года в Петербург из Поволжья приехал А. К. Соловьев с твердым   намерением  произвести покушение на жизнь императора. На этот раз останавливать террориста было некому, настроение в революционном лагере за  время, прошедшее с   1871 года, изменилось кардинальным образом. 22 марта Соловьев выпустил в Александра II четыре или пять пуль из револьвера, но пробил  в нескольких местах только его шинель.  Императора спасла и неопытность покушавшегося, который отнюдь не был профессиональным снайпером, и то, что сам монарх после первого выстрела, не растерявшись,  побежал от Соловьева зигзагами, затрудняя тому  прицеливание.
 
Сразу после выстрелов 22 марта Россия была поделена  на  шесть генерал-губернаторств,   и каждый из шести новых «самодержцев» получил диктаторские полномочия на вверенной ему территории (включая и право издания новых законов). Однако и эта мера  - хотя губернаторы выслали  575 и казнили 16 человек - не спасла положения.
Летом 1879 года в рядах «Земли и воли» произошел раскол. За три дня до съезда,  намеченного на 18 июня в Воронеже,  в Липецке  собрались  11 «политиков-террористов».   Среди  них  были почти все будущие члены Исполнительного комитета «Народной  воли»:  А.  Михайлов, А. Желябов, А. Квятковский, Н. Морозов, М. Фроленко... Здесь, в  Липецке, было  выработано единое и  единственное  требование, с  которым «политики»  вышли  на съезд в Воронеже. Они  настаивали на внесении в  землевольческую программу пункта о временной необходимости политической борьбы, включая террор, для достижения в России демократических прав и свобод. Здесь же, в Липецке, был вынесен обвинительный приговор императору Александру II. Монарху ставились в вину: обман народа и общества мизерными реформами,  нищета народа, разгром в 1863 году Польши, подавление всякого признака свободы, виселицы в Киеве, Одессе, Петербурге для  террористов, зверское обращение с политическими заключенными в местах лишения свободы.
 
Прямое столкновение «политиков» и «пропагандистов-деревенщиков» на съезде в Воронеже привело к глубокому  расколу в рядах «Земли и воли». Чуть позже организация  вообще  распалась  на два новых  народнических  общества: «Черный передел»  (работа в деревне) и «Народная воля» (политическая деятельность,  в  том числе и террор).  Порывая  с  анархией,  народничество вынуждено  скатывалось  к террору. А «Народная воля»  взяла на  себя  роль ударной силы в борьбе с существующим режимом. Именно она произвела очередное покушение на императора поздней  осенью 1879 года. Эта попытка цареубийства благодаря непредвиденным обстоятельствам оказалась трехсерийной.
 
В  октябре месяце на  14-й  версте,  близ Одессы, появился новый железнодорожный  сторож с супругой. Обычный сторож, крестьянского  вида,  не старый, но и  не юноша.  Вместе  с тем  он  не был  обычным  железнодорожным рабочим,  поскольку явился к  начальнику  дистанции с запиской от барона Унгерн-Штерберга, влиятельного лица на Юго-Западной железной дороге и к тому же зятя генерал-губернатора Одессы Тотлебена. По слухам, новый сторож служил раньше  в дворниках у одной знатной дамы, которая,  узнав, что его жена страдает туберкулезом, попросила  барона  дать  ее слуге  работу на  свежем воздухе. Барон черкнул записку, и все устроилось... к вящему удовольствию Исполнительного  комитета  «Народной  воли».  Как   впоследствии  установила полиция, сторожем на железной дороге оказался член ИК Михаил Фроленко, а его «женой» -  Татьяна Лебедева.  Интересно,  что «знатной дамой»,  побывавшей у Унгерн-Штерберга, была известная Вера Фигнер. Операция протекала успешно, но императорский поезд проследовал не через Одессу, а через Александровск.
 
Здесь его ожидала другая группа народовольцев во главе с Андреем Желябовым. В начале  ноября 1879 года в городскую управу Александровска обратился приезжий купец  Черемисов с просьбой отвести ему землю  для строительства кожевенного завода. Правда, участок земли он  выбрал не совсем подходящий  -  у  самого  полотна  железной  дороги. Черемисов устраивался основательно: привез жену, купил коляску, вызвал землемера,  обсуждал с жившими у него мастеровыми планы строительства завода.  Дел у Черемисова-Желябова действительно было много: предстояло просверлить железнодорожную насыпь, заложить мину, протянуть провода от насыпи к дороге.  «Купец» находился в постоянном нервном напряжении, его «жена» (Анна Якимова) слышала,  как  он во сне кричал:  «Прячь  провода,  прячь!» 18 ноября долгожданный царский поезд вынырнул из-за поворота, и кто-то из «мастеровых» воскликнул. «Жарь!»  Желябов соединил провода электрической батареи и... ничего. Не сработала электрическая цепь взрывателя, то ли отсыревшая, то ли обрубленная Иваном  Складским,  осужденным  уже  при  советской  власти  за предательство народовольцев...
 
Теперь вся надежда была  на группу Софьи Перовской, которая  поджидала поезд  под  Москвой. Перовская и Гартман обосновались  в  старообрядческом Замоскворечье, вблизи Рогожско-Симоновой заставы, ныне Заставы  Ильича. Семь километров от  Москвы,  тут уж железнодорожным сторожем не устроишься и под насыпь мину не подложишь.  Оставалось  одно - подкоп. Это была каторжная работа,  да  нет,  хуже  каторжной. Узкий   лаз  (галерея) с постоянно потрескивавшими самодельными креплениями. Работавший, лежа отковыривал комья земли и ссыпал их на  лист железа или фанеры, который его товарищи веревкой вытаскивали наружу, в погреб дома. Ночью вытащенную  землю  разбрасывали ровным слоем по огороду.
 
Александр Михайлов вспоминал: «Положение работающего там походило на заживо  зарытого,  употребляющего последние усилия для борьбы со смертью».  Двигаться можно было только на животе,  работали от полутора  до  трех часов каждый, за день вырывали от двух до трех аршин (140210 сантиметров) Во время дождя (а шел ноябрь) из галереи вычерпывали до 300-400 ведер воды. Кое-кто из работавших в лазе, боясь обвала и мучительной смерти, брал с со бой яд чтобы в случае чего покончить с  жизнью разом.  Не смотря ни на что, подкоп был готов в срок, но тут в дело вмешался случай. На одной из станции царский поезд обогнал на полчаса поезд со свитой эти полчаса и спасли Александра II.  Народовольцы ошибочно пропустили его,  взорвав мину  под  четвертым  вагоном второго состава. Однако в этом вагоне находились лишь фрукты и другая провизия, предназначенная для царского стола. Граф Адлерберг,  ехавший  с Александром  II  в  одном  вагоне, прибыл из Москвы  к  месту покушения и ужаснулся - от двух вагонов поезда свиты  остался, по его словам, «мармелад какой-то».
 
Выступая после этого страшного события в  Кремлевском дворце перед представителями различных сословий, Александр Николаевич сказал: «Я надеюсь на ваше содействие чтобы остановить заблуждающуюся молодежь на том пагубном пути, на который люди  неблагонамеренные стараются ее завлечь...» Судя по всему, «заблуждалась» к тому  времени в России не только молодежь. Во всяком случае, когда по подписке был объявлен  сбор на  строительство часовни  в память о чудесном спасении государя, то за год  удалось  собрать столь мизерную сумму, что о ней просто неудобно говорить. Александр II, похоже, окончательно оказался один на один с революционерами, превратившимися к тому времени в убежденных, то есть идейных террористов.
 
Примечания
 
4. В своем отношении к Герцену и материалам «Колокола» Александр II не был новатором. Руководя следствием над  декабристами, его отец,  Николай  I, прекрасно  понимал,  что  имеет дело  с  людьми, тщательно продумавшими свои планы. Поэтому он приказал составить  свод  показаний  дворянских радикалов, касавшихся  внутреннего состояния России. В результате получился документ, напоминающий проект правительственной  программы.  В  нем  говорилось  «...  надобно  даровать  ясные,   положительные законы; водворить правосудие учреждением кратчайшего судопроизводства, возвысить нравственное образование духовенства; подкрепить дворянство, упавшее и совершенно разоренное  займами в  кредитных  учреждениях;  воскресить торговлю и промышленность незыблемыми уставами;  направить  просвещение  юношества  сообразно  каждому  состоянию; улучшить  положение земледельцев, уничтожить унизительную продажу  людей...» Многие пункты этой программы Николай I принял к сведению и попытался, в меру своего понимания проблем, провести в жизнь.
 
5.  Памятник 1000-летию России был  построен  на действительно народные деньги (за два  года  на  него  было собрано  150  тысяч рублей добровольных пожертвований). Памятник представляет собой бронзовый  колокол,  разделенный на три яруса (православие, самодержавие, народность). На вершине монумента - крест, поддерживаемый ангелом  и  коленопреклоненной женщиной  (изображавшей Россию). Крест стоит на державе - символе русской государственности - вокруг шара-державы расположены  шесть  скульптурных групп  (шесть периодов русской истории).  Всего  на  памятнике  -  109  скульптурных  фигур, представляющих деятелей  различных эпох и разных социальных слоев, просветители,  государи, военачальники и герои, писатели, художники, актеры. Памятник уникален прежде всего тем, что посвящен не какому-то конкретному событию, а истории страны в целом.
 
6. Краткая история взаимоотношений  России и Польши  в XIX в. выглядит следующим образом. Приняв в 1815 г. польскую корону, Александр I даровал полякам   конституцию,  по  которой   они  получали  свой  парламент,  суд, независимые   школы   и  80-тысячную   армию. Царь признал католичество государственной религией Польши со всеми  правами, которые имело православие в России. Однако поляки продолжали борьбу за национальную независимость, о чем говорят восстания 1830-1831, 1846 и 1847-1848 гг. В  результате  первого из них автономия  Польши была упразднена, конституция сменилась Органическим статутом, и  край стал  составной  частью  Российской империи. Николай I,  с трудом  исполнявший  роль конституционного  монарха,  воспользовался мятежом 1830-1831 гг., чтобы восстановить самодержавную власть над Польшей.
 
7.  По  поводу  чудесного  спасения  Александра II  в  апреле  1866  г.  существуют  две  версии.  Согласно первой из них  причина  неудачи покушения Каракозова  заключается  в  том, что стрелявший  был  не  слишком искушен  в обращении  с  оружием,  а  потому мог поразить императора  только  случайно.  Вторая версия  существует  в виде красивого рассказа о  том, что  монарха от выстрела радикала-интеллигента спас  простой крестьянин, который, находясь в момент  покушения рядом с Каракозовым,  не растерялся  и толкнул убийцу  под локоть. Этот счастливый  жест  и послужил причиной промаха террориста. Звали крестьянина Осип Иванович  Комиссаров. Однако со второй версией происшедшего дело обстоит не так просто.
Даже  очевидцы  печального  события  не могут  однозначно  ответить  на вопрос, действительно  ли толкал  Комиссаров покушавшегося.  Более того, те, кто утверждает,  что толчок, безусловно, имел  место, спорят о том,  был  ли этот  жест  сознательным  или  Осип  Иванович,   отпрянув  от   человека   с револьвером,  поскользнулся  на  замерзшей  луже  и,  инстинктивно  взмахнув руками,  угодил тому по локтю. Впрочем, для нас с вами более всего в  данном случае важен  результат: император остался невредим,  Каракозова схватили, а Комиссаров...
О! С ним начали происходить чудесные метаморфозы. Выхваченный из толпы, собравшейся  на месте покушения, генералом  Э. И.  Тотлебеном, Осип Иванович был доставлен в  Зимний дворец и представлен императору в качестве спасителя отечества.  Ко всему прочему оказалось, что  Комиссаров родом из Костромской губернии,  то  есть  сама  собой  выстраивалась  знаменательная  цепочка  от костромича Сусанина, спасшего в 1613 г.  первого царя из рода  Романовых,  к костромичу же Комиссарову (прямо какой-то местный промысел). После  того как Александр   II   пожаловал   своему   спасителю  потомственное   дворянство, ура-патриотическая волна  поднялась  до  уровня  девятого  вала. Костромское дворянство  нарезало из собственных земель имение новому собрату, который не только  стал членом первого сословия,  но и переменил  имя,  превратившись в Иосифа Иоанновича Комиссарова-Костромского.
Он  был принят сначала  в  военную, а  затем  в придворную  службу,  но вдоволь  насладиться  плодами своего героического  поступка ему не пришлось.  Трудно  сказать,  что  тому  виной:  то  ли  непривычные  напитки,  которыми потчевали  его в лучших  домах Петербурга,  то ли  общее их  количество,  но спустя  год  после  покушения  Каракозова Иосиф Иоаннович скончался от белой горячки.  Так и  осталось непонятным,  был  ли его подвиг реальностью или мы имеем дело  с  очередным  мифом, которых в  истории  (по сугубо политическим соображениям) набралось не так уж мало.
 
8. Кружок Н. Ишутина образовался в  1863 г. в  Москве из представителей студенчества и вольнослушателей различных учебных заведений древней столицы.  Он  включал в  себя 20 человек,  ставивших  своей целью построение  в России социалистического   строя.  Для   достижения  указанной  цели  члены  кружка попытались на практике осуществить мечту Веры Павловны, героини романа Н. Г.  Чернышевского   «Что   делать?»,   и   доказать    преимущество   свободного коллективного труда  над  принудительным.  Из организации мастерских-коммун, естественно, ничего не вышло, и тогда  в кружке возникает сугубо тайное ядро под  названием «Ад», которое и  начинает разрабатывать планы насильственного переворота. Именно участникам «Ада» (интересно, как они называли друг друга) приходит  в голову мысль о цареубийстве  как ускорителе истории страны, а на роль  исполнителя  Ишутин  предлагает  своего   двоюродного  брата   Дмитрия Каракозова. Таким образом,  слепое эпигонство и  попытка претворения в жизнь литературной  утопии приводят  молодых  экстремистов к не  менее утопической мысли о возможности изменить ход развития России с помощью убийства монарха.  К  сожалению,  в  отличие  от героев  Чернышевского, деятельность  ишутинцев разворачивалась не на бумаге, а в совершенно реальной жизни.
 
9.  «Хождение  в народ»  принесло  радикалам в  основном разочарование.  Лукашевич и  Аитов, например,  пытавшиеся вести  пропаганду во  Владимирской губернии,  столкнулись  с тем, что  крестьяне отнеслись к  ним  недоверчиво: отказывали  в ночлеге,  подозревали  в  воровстве.  Лукашевич, проработавший несколько  месяцев  в  плотницкой  артели,  не  заметил в  результате  своих разговоров с рабочими никакого «шевеления их интеллекта».
В целом  же оказалось, что надежды  на бунтарский характер крестьянства сильно   преувеличены.  Даже  отчаянным  бунтарям-бакунистам  приходилось  в основном   заниматься  разговорами  о   прелестях  социалистического  строя, распространением  соответствующих книжек  и брошюр. Впрочем,  и  у  «чистых» пропагандистов  дела  шли не лучше. Идея нового передела  земель  в  деревне действительно была популярна,  но  сигнал к  переделу  ожидался  крестьянами оттуда же, откуда ранее пришло освобождение  их от крепостничества, то  есть от императора. Прочность царистских  иллюзий в деревне оставила ее абсолютно равнодушной к социалистической пропаганде.  Нет, крестьяне  не  отказывались слушать  пропагандистов, но  воспринимали  их рассказы как  новую интересную сказку.
 
10. Провал  во многом стихийного «хождения в народ» заставил народников объединиться  в  организацию  «Земля  и воля», у  истоков  которой стояли М.  Натансон,  А.  Михайлов,  Г. Плеханов, О. Аптекман.  Программные документы «Земли  и   воли»   свидетельствуют,  что цель революционеров  оставалась неизменной -  осуществление народного восстания в  ближайшем будущем. Именно этому должно было содействовать создание «основного  кружка», состоявшего из нескольких десятков человек и возглавившего новую  организацию. Для оперативного  решения  текущих вопросов  создавалась «комиссия» из трех-пяти человек, наделенных широкими полномочиями.  Вокруг членов «основного кружка» образовывались территориальные и специальные группы.
Программа «Земли и воли» распадалась на две части: организаторскую и дезорганизаторскую. В первой из них раскрывались методы деятельности революционеров «заведение...  прочных связей  в местностях, где недовольство наиболее  заострено, и устройство прочных поселений... среди крестьянского населения этих районов», «заведение сношений и связей  в центрах  скопления промышленных  рабочих», «пропаганда и агитация в  университетских  центрах», «заведение собственного печатного органа и распространение листовок».
Дезорганизаторская часть программы  предписывала, как ослабить, «дезорганизовать» государственный  аппарат. В ней  землевольцы провозглашали установление  связей  в  армии, привлечение на свою сторону чиновников, служащих в важных  правительственных учреждениях. Наконец, истребление наиболее вредных или выдающихся лиц  «из  правительства и  вообще  людей, которыми держится тот или другой ненавистный порядок».
Постепенно народникам становилась понятной бесперспективность пропагандистской  работы в  деревне  при  существующем  политическом режиме.  Единственным  реальным  делом, проведенным народниками в деревне, стал Чигиринский заговор 1877 г., организованный Я. Стефановичем, Л. Дейчем и  Н.  Бохановским.  В  течение 1870-х  гг. в  Чигиринском уезде Киевской губернии проходили упорные волнения крестьян. Селяне, как обычно, твердо надеялись на помощь царя в их спорах с местными властями, и Стефанович решил построить на этой  наивной вере свое революционное  предприятие.  Отрекомендовавшись чигиринцам крестьянином соседней губернии, он предложил им стать их ходоком в Петербург к царю. Получив согласие схода, Стефанович исчез, а  через некоторое время вернулся обратно с  «Высочайшей тайной грамотой» (отпечатанной в подпольной типографии). «Мы повелеваем, - говорилось в ней, - оставить помещикам  только усадьбы и такое количество земли и леса, какое придется  и  всякому бывшему их  крепостному. Непрестанная 20-летняя борьба наша за вас с дворянством убедила нас,  что мы единолично не в силах помочь вашему горю и что только  вы сами можете  свергнуть с себя дворянское иго, освободиться от тяжких угнетений и непосильных поборов, если  единодушно с оружием в руках восстанете против ненавистных вам врагов и завладеете  всею землею. Всякий, кто готов положить жизнь  свою  за  великое  и  святое крестьянское   дело,  обязан  дать  присягу  на  верность  обществу  «Тайной дружины»».
За восемь месяцев  существования в Чигиринском уезде «Тайной дружины» в ее  члены вступило около 3 тысяч  крестьян. Общество было раскрыто благодаря несдержанности и неопытности одного  из ее  членов,  который сначала стал во всеуслышание утверждать, что крестьяне скоро покончат с помещиками, а  позже на допросах  рассказал  все,  что  ему было известно о «Тайной  дружине».  Авантюра Дейча,  Стефановича и Бохановского вызвала бурю  негодования  среди радикалов. «Принцип стефановичевского плана, - писал С. Кравчинский, - обман народа, хотя бы для его  же блага,  и  поддержание  гнусной царской легенды, хотя бы и с революционными целями, - был, безусловно, отвергнут партией и не имел ни одного подражателя... Это была старая «самозванщина», облеченная  в новую канцелярскую форму». Действительно, подложный царский манифест, обман народа  -  все это  являлось  хитростью  от  бессилия,  от  разочарования  в крестьянстве  и  в  бакунистских лозунгах, обещавших быстрое  достижение социалистического будущего.
В  то же  время  общая растерянность  «верхов»  вселяла в  землевольцев уверенность в том, что постоянным давлением на правительство удастся вырвать у него  провозглашение политических  свобод,  без  которых  невозможно вести пропаганду   социалистических   идей  в   народе.  Иными  словами, степень противоречий между  «пропагандистами» (сторонниками  работы  в  деревне)  и «политиками»  (желавшими заняться  организацией  давления на  правительство) становилась все более острой.
 
 

[версия для печати]
 
  © 2004 – 2015 Educational Orthodox Society «Russia in colors» in Jerusalem
Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: ricolor1@gmail.com