Россия в красках
 Россия   Святая Земля   Европа   Русское Зарубежье   История России   Архивы   Журнал   О нас 
  Новости  |  Ссылки  |  Гостевая книга  |  Карта сайта  |     

 
Рекомендуем
Новости сайта:
Дата в истории
Новые материалы
Юрий Кищук (Россия). Дар радости
Ирина Ахундова (Россия). Креститель Руси
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Мы подходим к мощам со страхом шаманиста
Борис Колымагин (Россия). Тепло церковного зарубежья
Нина Кривошеина (Франция). Четыре трети нашей жизни. Воспоминания
Павел Густерин (Россия). О поручике Ржевском замолвите слово
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия).  От Петербургской империи — к Московскому каганату"
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Приплетать волю Божию к убийству человека – кощунство! 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). "Не ищите в кино правды о святых" 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). «Мы упустили созидание нашей Церкви»
Алла Новикова-Строганова. (Россия).  Отцовский завет Ф.М. Достоевского. (В год 195-летия великого русского православного писателя)
Ксения Кривошеина (Франция).  Шум ленинградского прошлого 
Алла Новикова-Строганова (Россия). Насквозь русский. (К 185-летию Н. С. Лескова)
Юрий Кищук (Россия). Сверхзвуковая скорость
Алла Новикова-Строганова (Россия). «У любви есть слова». (В год 195-летия А.А. Фета)
Екатерина Матвеева (Россия). Наше историческое наследие
Игорь Лукаш (Болгария). Память о святом Федоре Ушакове в Варне

Павел Густерин (Россия). Советский разведчик Карим Хакимов
Олег Озеров (Россия). Гибель «Красного паши»
Павел Густерин (Россия). О заселении сербами Новороссии
Юрий Кищук (Россия). Невидимые люди
Павел Густерин (Россия). Политика Ивана III на Востоке
   Новая рубрика! 
Электронный журнал "Россия в красках"
Вышел летний номер № 51 журнала "Россия в красках"
Архив номеров 
Проекты ПНПО "Россия в красках":
Публикация из архивов:
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг. 
Славьте Христа добрыми делами!

Рекомендуем:
Иерусалимское отделение Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО)
Россия и Христианский Восток: история, наука, культура



Почтовый ящик интернет-портала "Россия в красках"
Наш сайт о паломничестве на Святую Землю
Православный поклонник на Святой Земле. Святая Земля и паломничество: история и современность

Петр Ильич Чайковский в мемуарной литературе.

О.В. Бабенко 

Петр Ильич Чайковский (1840—1893)
 
 
Великий русский композитор П.И. Чайковский (1840–1893) считается одним из наиболее часто исполняемых композиторов в мире и имеет столь значимые достижения в области музыкального искусства, что с ним вряд ли может сравниться какой-либо другой музыкант. Одной из главных заслуг Чайковского, как справедливо отмечает в своей публицистической работе историк Ю. Кудрина, было то, что он «обеспечил адаптацию, привыкание отечественной элиты и всего российского общества к обновленной национальной классической музыке» [5, с. 21]. Петр Ильич, действительно, был горячим поборником русской музыкальной культуры. Вот что писал сам П.И. Чайковский С.И. Танееву 15 августа 1880 г. по поводу самобытности русской музыки: «Пусть нашему зерну суждено дать роскошное дерево, характеристически отделяющееся от своих соседей, - тем лучше; мне приятно думать, что оно не будет так тщедушно, как английское, так хило и бесцветно, как испанское, а напротив, сравниться по высоте и красоте с немецким, итальянским, французским… Вообще, желая от души, чтобы наша музыка была сама по себе и чтобы русские песни внесли в музыку н о в у ю  
с т р у ю (так написано в тексте. – О. Б.), как это сделали другие народные песни в свое время…» [12, c. 62].   

За более чем столетний период изучения жизнедеятельности Петра Ильича вышли и продолжают выходить в свет многочисленные исследовательские работы о Чайковском, проводятся культурные мероприятия памяти композитора. Однако в источниковой базе исследований биографии П.И. Чайковского до сих пор существуют «бреши». Так, в советское время по разным причинам не вышли в свет второй том «Писем к родным» и два тома из «Полного собрания сочинений» П.И. Чайковского. Нам представляется, что заполнить пробелы в биографии великого композитора поможет мемуарная литература.
    
В данной статье мы проанализируем мало используемые исследователями воспоминания представительницы купеческого сословия В.П. Зилоти и артиста Малого и Александринского театров Ю.М. Юрьева, а также мемуары его близких друзей Ф.И. Маслова, Н.Д. Кашкина и Г.А. Лароша. Эти воспоминания позволяют ответить на вопрос о том, каким был Петр Ильич Чайковский в жизни.
    
Вера Павловна Зилоти (1866–1940) – старшая дочь создателя знаменитой картинной галереи Павла Третьякова и жена прекрасного музыканта Александра Зилоти. Ее мемуары охватывают 70–90-е годы XIX века и дают захватывающее описание культурной жизни России того времени. Они вышли в Нью-Йорке в 1954 г., а в России переиздавались в 1990-е годы. Нами было использовано издание 1992 г. со вступительной статьей М.Д. Гавлина [2].
    
В воспоминаниях В.П. Зилоти Петру Ильичу Чайковскому отводится особое место. Композитор знал Веру Павловну с детских лет, очень тепло относился к ней, был близким другом семьи Третьяковых и состоял с ними в родственных отношениях: его брат, Анатолий Ильич, был женат на племяннице П.М. Третьякова – Прасковье Владимировне Коншиной. Вера Павловна вспоминает о своем знакомстве с Петром Ильичем в связи с намечавшейся женитьбой его брата.
    
П.И. Чайковский приехал в Москву в 1882 г. незадолго до свадьбы Анатолия Ильича. В.П. Зилоти пишет, что тогда Чайковский уже был знаменитым композитором. «Мы знали уже многое из его написанных в то время сочинений: его Вторую симфонию, Первую сюиту и “Бурю“, которые часто играли в четыре руки; его фортепьянный концерт (b-moll), фортепьянные пьесы, вариации, “Времена года“ и др., обожали “Евгения Онегина“, стоявшего всегда на нашем фортепьяно рядом с “Русланом“», - пишет Вера Павловна [2, с. 124]. Поэтому музыкальная семья Третьяковых с большим волнением ожидала увидеть Чайковского.
    
Петр Ильич был на десять лет старше брата, а брат-близнец Анатолия Модест жил тогда в Риме и приехать на свадьбу не смог. Отец невесты, Владимир Дмитриевич Коншин, сразу дал обед в честь композитора, пригласив всех родственников, включая пятнадцатилетнюю Веру Третьякову. Как сказано в мемуарах, «романтик Владимир Дмитриевич с первой же минуты был очарован Петром Ильичом. Когда Владимир Дмитриевич нас знакомил, Петр Ильич протянул руку так просто, сердечно, и смотря прямо в глаза, сказал: “Здравствуйте, милая“. Я почувствовала, что не только обворожена и тронута, но что готова умереть за него» [2, с. 124]. Таким был Петр Ильич Чайковский в повседневной жизни.
    
«Как я впоследствии видела и по Модесту, - пишет В.П. Зилоти, - вся семья Чайковских обладала даром очаровывать, сразу и навсегда. Но у Петра Ильича присоединялась к этому и покоряла его гениальность, светлый ум и безграничная теплота. Он часто употреблял слова “ужасно“, “обожаю“ и “ненавижу“» [2, с. 124]. Чайковский сразу оценил Владимира Дмитриевича, его доброту, нежность, романтизм. «Ласково поддразнивал, подшучивал над ним, а Владимир Дмитриевич чувствовал себя на седьмом небе и “заобожал“ Петра Ильича» [2, с. 124]. У Коншиных был хлебосольный дом, где всегда много елось и пилось. Петр Ильич «мог много выпить, но никогда не пьянел, лишь розовел, делался экспансивным и веселился над каждым пустяком» [2, с. 124]. К концу трапезы Владимир Дмитриевич начинал петь старинные романсы, а Петр Ильич подсаживался к нему и «умолял еще вспомнить что-нибудь потрогательнее из романсов и смеялся до слез» [2, с. 125]. Чайковский часто повторял: «Ах, как я обожаю Владимира Дмитриевича! Где, кроме милой Москвы, можно встретить что-нибудь подобное?!» [2, с. 125].
    
П.И. Чайковский восхищался и невестой брата, Прасковьей Владимировной, «как типом очаровательной московской девушки. Он любил слово “девушка“ и не любил слова “барышня“» [2, с. 125].

Вере Третьяковой приходилось в то время часто встречаться с Петром Ильичем, поскольку в честь него постоянно давались обеды, то у родственников, то у знакомых. Как пишет она сама, «мы видали его по несколько раз в неделю» [2, с. 125]. Иногда он приводил с собой друзей, например, музыкального критика и композитора Г.А. Лароша, поражавшего всех «оригинальностью своих привычек, доходивших до чудачества» [2, с. 125].

П.И. Чайковский оценил еще одного родственника Веры Павловны – дядю Якова: «его добродушие, приветливость, готовность помочь каждому в чем бы то ни было» [2, с. 125]. Занимали Петра Ильича и смешные стороны дяди Яши: «незлостное сплетничанье, любопытство и до комизма доходившая жажда знать все и про всех первому в городе» [2, с. 125].
Петр Ильич и Ларош несколько раз заходили к Третьяковым в Толмачи во время утренних прогулок. «Они бегали любоваться на старинные церкви Замоскворечья – на Николу в Кадашах,
Григория Кессарийского и другие», - вспоминает Зилоти [2, с. 125].

В памяти Веры Третьяковой осталась и игра на фортепьяно с Чайковским и Ларошем. «Помню, как засаживали они нас с мамочкой за фортепьяно и играли с нами в 8 рук “Пассакалью“ Баха, которую так любил Ларош, и другие классические сочинения, больше Моцарта, которого “обожал“ Петр Ильич», - пишет Вера Павловна [2, с. 126].

В.П. Зилоти ярко описывает поведение П.И. Чайковского во время обедов: «Любил он сидеть за столом с молодежью, так как “ненавидел“ занимать дам. Обеды были запросто, гостей не рассаживали, потому перед обедом он брал меня под руку, вел жеманно и шутя к столу и сажал меня рядом с собой. Ларош подсаживался поближе, напротив. Петр Ильич то веселился, как гимназист, дразнил меня, что я жеманюсь, как московская невеста, или что я, гадкая девчонка, подражаю Наташе Ростовой, а то делался серьезным, сосредоточенным и начинал говорить с Ларошом через стол о литературе или о музыке» [2, с. 126].

Зилоти пишет и о характере Петра Ильича Чайковского: «Впоследствии, когда я знала его хорошо, я всегда поражалась его переменчивым настроениям, невероятной нервностью и впечатлительностью. Это была самая патетическая личность, которую я знала» [2, с. 126]. Юная Вера Третьякова очень радовалась, когда Петр Ильич неожиданно сказал ей, что их родство дает ему право на ее дружбу и стал говорить ей «ты». Она вспоминает о нем и как о нежном родственнике, очень любившим свою единственную сестру Александру Ильиничну, племянников и племянниц. Вера Павловна видела его племянницу Татьяну, поразившую ее своей необычайной красотой. «Впоследствии Петр Ильич много-много рассказывал мне о ней, о ее романтической жизни, о ее смерти среди тура вальса – средь шумного бала. Ее портрет в гробу стоял на письменном столе его в Клину, в доме, где он жил последние годы и где помещается музей Чайковского», - вспоминает В.П. Зилоти [2, с. 127].

Вера Павловна отмечает, что она не переставала видеться с П.И. Чайковским во все его приезды в Москву вплоть до ее замужества. «Особенно часто видались во время постановки его новой оперы “Мазепа“ в московском Большом театре. Петр Ильич, как приезжал, сейчас же заходил к нам в Толмачи и сам “приглашал“ себя к нам обедать, так как мы боялись это делать из деликатности. Когда Ларош бывал в Москве, то приходили оба вместе» [2, с. 127].
Петр Ильич останавливался в Москве у своего друга и издателя П.И. Юргенсона, в Колпачном переулке. Рядом с домом находилась нотопечатня. Чайковский особенно любил жену Юргенсона – Софью Ивановну, был крестным отцом их старшего сына Бориса. «В большой дружбе же был с их дочкой Сашей и младшим больным сыном, Гришей, самым симпатичным и тонким существом, которое можно себе вообразить. Сашу Петр Ильич звал на “ты“ – Саша Юргенсон, а Саша звала его на “ты” – Петя Чайковский. Саша была года на три моложе меня, приятельницей и ровесницей моей сестры Любы; девочки видались по воскресеньям, то одна, то другая ездила к своей товарке на целый день. Петр Ильич любил возиться с подрастающей молодежью, любил детские игры и более всего – игру в прятки. Рассказывала сестра моя Люба, что как-то у Юргенсонов во время этой игры Петр Ильич потушил свет, лег на диван, закрыл глаза и был уверен, что отлично спрятался. Когда ищущие вошли в темную гостиную, Петр Ильич заорал благим матом и заболтал ногами», - вспоминает Вера Павловна [2, с. 127].

В.П. Зилоти отмечает еще одну черту характера Петра Ильича: «Был он невероятно любопытен и любил слушать сплетни, как большинство музыкантов» [2, с. 128]. В связи с этим она приводит смешной эпизод из жизни Чайковского. Как-то Саша Юргенсон приехала к Третьяковым в Толмачи и рассказала, что у Чайковского, который в то время жил у них, разболелись зубы. Вера Третьякова научила ее, как разыграть композитора: «подойти к нему и сказать: “Петя Чайковский, Вера поручила мне тебе передать…” и остановиться, потом прибавить: “Но я это сделаю, когда у тебя зубы пройдут, это не к спеху”. Я была уверена, что от любопытства у Петра Ильича даже зубная боль может кончиться, что и было моей целью» [2, с. 127]. И Вера Третьякова достигла желаемой цели. Петр Ильич приставал к Саше, схватив ее за горло: «Скажи сейчас, сейчас скажи! У меня ей-Богу, зубы больше не болят!» [2, с. 127]. Когда Чайковский узнал о том, что его разыграли, он сначала насупился, а потом расхохотался. Такие черты Петра Ильича ярко проявлялись в быту.

В.П. Зилоти вспоминает и о том, как летом 1883 г. она гостила в имении Подушкино, которое наняли Анатолий и Прасковья Чайковские. Там же находился Петр Ильич, который 29 июня праздновал день своего ангела. На обеде были близкие друзья Петра Ильича, родственники Прасковьи, в том числе Третьяковы. «Была жара, - пишет Зилоти, - и мы оставались сидеть на сквозняке в гостиной. Дом был старинный, с деревянными колоннами, и все в нем напоминало усадьбу Лариных; и мебель была старинная, но рояль был привезен из Москвы для Петра Ильича: ни Анатолий, ни Параша не играли на фортепьяно. Помню, как Петр Ильич насильно усадил меня за рояль, сел рядом слева, облокотился на угол его и потребовал, чтобы я играла ему пьесу за пьесой… Видно было, что Петр Ильич давно не слыхал игры на фортепьяно и сказал Ларошу: “Маня, как я люблю слушать настоящую женскую игру, это звучит так наивно и ужасно мило!“» [2, c. 128–129].

П.И. Чайковский убеждал родителей Веры отдать ее в консерваторию в класс специальной теории, а Ларош предложил ей заниматься с ним историей музыки. Однако ее отец воспротивился этому, сильно разочаровав девочку. Тем не менее обед в Подушкине, который был накрыт в липовом парке, произвел на нее самое благоприятное впечатление: «Хозяева оба были радушные и милые. Петр Ильич был очень в духе, Ларош невероятно занятно острил. Много пили. Одним словом, именины были веселые» [2, c. 129].

Воспоминания В.П. Зилоти о Чайковских заканчиваются информацией о том, что Анатолий Ильич вскоре был переведен на службу в Тифлис, а Петр Ильич «часто ездил гостить к нам» [2, с. 129]. Как мы видим, на характер и тон воспоминаний Веры Павловны о П.И. Чайковском наложили отпечаток их теплые личные отношения. Осмысливая мемуары Зилоти, нельзя не согласиться с известным историком-чайковсковедом А.Н. Познанским в том, что Петр Ильич «одним своим присутствием вносил повсюду свет и теплоту» [10, с. 738].

Воспоминания актера Юрия Михайловича Юрьева (1872–1948), как и мемуары В.П. Зилоти, дают интереснейшую картину культурной жизни России конца XIX – начала XX вв. Нами было использовано издание 1948 года [13].

Знакомство Ю.М. Юрьева с П.И. Чайковским произошло в Петербурге в 1893 г., в доме брата композитора Модеста Ильича, с которым актер был уже знаком. Юрьев был занят в новой пьесе Александринского театра «Предрассудки». Ее автором был Модест Чайковский. При распределении ролей возник спор о том, какую роль поручить Юрьеву: постановщик пьесы В.А. Крылов настаивал на том, чтобы он играл студента-разночинца, а М.И. Чайковский считал, что он должен играть роль светского молодого человека. «В конце концов, условились, - пишет Ю.М. Юрьев, - что я прочту автору обе роли, и тогда будет принято окончательное решение, какую из них мне следует играть» [13, с. 271].

В назначенный час молодой артист явился к Модесту Чайковскому на квартиру и прочитал ему две роли. В результате «мнение автора одержало верх к моему большому удовольствию, так как роль, предназначенная мне Модестом Ильичем, казалась мне куда интереснее, нежели роль студента», - констатирует Юрьев [13, с. 271].

Когда актер закончил чтение, Модест Ильич начал уговаривать его остаться обедать. Молодой человек стеснялся бывать в незнакомом обществе и, произнеся отговорки, собрался уйти, как вдруг из другой комнаты к ним постучался Владимир Давыдов, или «Боб», племянник братьев Чайковских. Юрьеву в ответ на уговоры Боба пришлось согласиться остаться на обед. Давыдов признался в том, что он вместе с Петром Ильичем слушал чтение ролей: «Мы с дядей Петей все время подслушивали и даже подсматривали в щелку двери…» [13, с. 272]. Тогда из соседней комнаты вышел сконфуженный Петр Ильич и начал шутливо укорять племянника за то, что тот его выдал. На вопрос Модеста, действительно ли он подслушивал чтение, старший брат ответил: «Мне было интересно… Я боялся, что вы остановитесь на роли студента… Для студента найдутся актеры в труппе, там много хороших актеров на это амплуа, а вот для этой роли – другое дело…» [13, с. 272].

Чайковский признался, что мало знает Юрьева как актера и видел его на сцене только раз – в пьесе Морето «Чем ушибся, тем и лечись». Он сказал, что ему очень понравилась эта пьеса и что он «собирается написать оперу, на этот сюжет» [13, с. 273].

Потом разговор зашел о Петербурге. Чайковский знал, что Юрьев попал в этот город совсем недавно и интересовался его впечатлениями. «Петр Ильич очень любил Петербург, считал его одним из самых красивых городов в Европе – восхищался набережной, архитектурой, особенно отмечал Адмиралтейство, Сенатскую площадь, “Медного всадника“», - пишет Ю.М. Юрьев [13, с. 273]. Чайковского беспокоило то, в каком состоянии находится город. «Но как ужасно, что мы ничего не умеем довести до конца! – говорил Петр Ильич. – Посмотрите, пожалуйста, почти у каждого казенного здания, которое можно причислить к шедеврам зодчества, - ужасающие тротуары, вымощенные наполовину булыжником… “Отцы города“ не сознают, что тем самым нарушают гармонию целого… Не чувствуют красоту и величие города!» [13, с. 273].

В то время Чайковские жили на новой квартире – на Малой Морской улице, в доме № 13. Квартира помещалась на верхнем этаже с угловым балконом, выходившим на улицы Гоголя и Гороховую. С балкона открывался чудесный вид на город. П.И. Чайковский пригласил актера на балкон полюбоваться видом Исаакиевского собора. «На фоне багряного заката удивительно был красив Исаакий», - вспоминает Юрьев [13, с. 273].

Затем присутствовавшим доложили, что обед готов. К обеду прибыли родственники и друзья Чайковских. Юрьев сидел за столом напротив Петра Ильича. Разговор зашел о том, что Чайковский получил из-за границы приглашение дирижировать.

«- Я, право, не знаю, не лучше ли мне отказаться… - говорил Петр Ильич. – Дирижировать – это мне нож острый! Дирижирую я, надо прямо сказать, - отвратительно. Когда я стою за пюпитром, я так теряюсь от волнения, что забываю все на свете, не помню даже ни одной музыкальной темы… В это время мне кажется, что я самый последний человек, и делается так стыдно, что я теряю всякое самообладание. Кроме того, перед тем как выступить… вы меня извините, это очень неаппетитно говорить о таких вещах за столом…у меня со страху делается медвежья болезнь…» [13, с. 274].
    
Потом речь зашла об опере «Пиковая дама», поставленной незадолго до этого в Мариинском и Большом театрах. «Петр Ильич, между прочим, рассказал, что, когда его опера была готова, он долгое время сомневался в ее достоинстве. Сегодня она как будто нравилась ему, а на другой день казалась отвратительной. И вот, для проверки, для своего успокоения, решил он ознакомить с новым своим детищем доброго своего приятеля Д.А. Бенкендорфа, в музыкальный вкус которого, по-видимому, он верил. Для этой цели он пригласил его погостить к себе в Клин и там проиграл ему всю оперу» [13, с. 275]. Чайковский рассказал, что самым добросовестным образом пропел другу все арии, а он сказал только одно слово: «Недурно». Петр Ильич очень обиделся и «сразу возненавидел свою “Пиковую даму“» [13, с. 275]. «Опротивела мне моя музыка, - говорил композитор, - бросил ее, запер в ящик письменного стола и держал под спудом…» [13, с. 275].
    
Далее разговор перешел на Александринский театр. Чайковский поинтересовался, как там приняли Юрьева. Потом Петр Ильич «начал развивать мысль, что Александринский театр слишком увлекается комедийным и, по большей части, мало серьезным репертуаром и что в самом деле было бы не вредно, если б кто-нибудь взялся его несколько осерьезнить» [13, с. 275].
    
Потом все пошли в гостиную пить кофе. Боб стал играть на рояле «с дядей Петей» в четыре руки. Когда Петр Ильич спросил Юрьева, что ему сыграть, тот сказал, что ему нравится вальс из «Спящей красавицы» и марш из «Гамлета». Марш Петр Ильич сыграл сам, а вальс попросил сыграть Модеста Ильича. После этого Чайковский пригласил Юрьева поехать в Мариинский театр на «Кармен» - любимую оперу композитора. Но молодой артист отказался, ссылаясь на то, что не предупредил домашних о своем длительном отсутствии. Петр Ильич выразил сожаление по этому поводу. Так произошло знакомство Ю.М. Юрьева с П.И. Чайковским и его близкими.
    
Ю.М. Юрьев отметил, что Петр Ильич и Модест Ильич были очень похожи друг на друга. Ему казалось, что братья одинаково мыслили. Он пишет, что они были похожи даже голосами и манерой говорить. «Манера говорить была у них весьма характерная для людей их круга: “барственная“, как в таких случаях принято определять, неторопливая, на низких нотах, с округлым произношением гласных. Иностранные слова и собственные имена как-то особенно выделялись… Так, например, имя Борис не произносилось ими, как “Барис”, а с резким подчеркиванием, с растяжкой буквы “о“ – “Бо-рис “. Помню, так говорил Сухово-Кобылин», - вспоминает Юрьев [13, с. 277].
    
Молодой Юрьев был очарован приемом у Чайковских. Вскоре Петр Ильич, Модест Ильич и Боб нанесли ему ответный визит, и он познакомил их со своей семьей. Спустя некоторое время артист снова был приглашен на обед к Чайковским и стал их частым гостем.
    
В октябре 1893 г. Александринский театр возобновил спектакль «Горячее сердце» А.Н. Островского. На премьере присутствовали Чайковские. В антракте Петр Ильич восхищался игрой артистов и самой пьесой Островского: «А у Островского, что ни слово, то на вес золота!» [13, с. 278]. После спектакля Чайковские пригласили Юрьева в ресторан Лейнера, который находился на Невском проспекте у Полицейского моста. Это было «пристанище артистического мира, куда ездили после спектакля скромно и хорошо поужинать и где всегда можно было встретить «своих» - артистов, художников, музыкантов, литераторов, но он не носил богемного характера…» [13, с. 278]. Чайковские часто бывали в ресторане Лейнера по вечерам. Туда и отправился Юрьев после премьеры «Горячего сердца» вместе с братьями Чайковскими, их родственниками и друзьями. Собралась большая компания, занявшая отдельный кабинет. Все делились впечатлениями от спектакля. Петр Ильич жаловался на желудок, «ограничивался устрицами и запивал шабли» [13, с. 279]. Однако никто тогда не придал его здоровью серьезного значения. За столом он рассказал, что «вторая его симфония в какой-то мере навеяна пеньем прачек, которое он слышал в имении Каменка Киевской губернии, где он гостил у своей сестры Давыдовой, матери Боба. Петр Ильич сидел на балконе, и вдруг издали, из прачечной, до него стало доноситься пение. Это пели прачки во время своей работы. Само ли пение или та обстановка, в которой он в тот момент находился, а может быть, и то и другое вместе, произвело на него впечатление, но только мотив этой песенки остался у него в памяти и послужил ему материалом для основной музыкальной темы его симфонии» [13, с. 279].
    
Ю.М. Юрьев вспоминает также один эпизод из жизни Петра Ильича, незначительный, но послуживший для него «дополнением к характеристике этого большого человека в обыденной его жизни» [13, с. 279]. Сам Чайковский рассказывал этот эпизод с «очаровательно добродушным юмором» [13, с. 279]. В то время вошли в моду крахмальные сорочки с пристегнутыми воротничками. Однажды Петр Ильич торопился на какой-то обед с дамами, а Алексея, его слуги, не оказалось дома. В результате композитор был вынужден сам надевать фрак, приготовлять себе сорочку, вдевать в нее запонки, пристегивать воротничок. Делать он этого не умел и не привык. Воротничок не хотел его слушаться, запонки не проходили сквозь петли воротничка. Чайковский рассказывал об этом так:
« - Намял себе руки до боли… Вижу, что опаздываю на обед. Терпенью моему приходил конец. Я злился, выходил из себя… В довершение всего сломалась запонка. А, как правило, запасной почему-то в таких случаях никогда не бывает. Я пришел в отчаяние и заплакал… Да, да, самым настоящим образом залился слезами. Правда, больше с досады… С досады же смял воротничок и разорвал сорочку… Сознаюсь, после жалко было и ничего хорошего из этого не вышло…» [13, с. 280].
    
В итоге Чайковский был вынужден поехать на обед в пиджаке и извиняться. «Он рассказывал все это с таким юмором, что все невольно покатывались со смеху», - вспоминает Юрьев [13, с. 280].
    
После этого компания недолго оставалась в ресторане Лейнера, но никому тогда не приходило в голову, что они видят Петра Ильича в последний раз. Его состояние стало с каждым днем ухудшаться, и вскоре Ю.М. Юрьев прочитал в газете объявление о кончине Чайковского, из которого следовало, что «он скончался от холеры, которая при последних вспышках не пощадила великого композитора» [13, с. 280].
    
В связи с рассмотрением воспоминаний Ю.М. Юрьева следует привести сомнительное утверждение А.Н. Познанского о том, что «позднейшие воспоминания Юрия Давыдова, актера Юрия Юрьева, Владимира Направника и других якобы свидетелей этого ужина в ресторане Лейнера следует признать плодом их собственной фантазии, основанным на чтении биографии Модеста Ильича, как совершенно справедливо отмечает публикатор материалов о болезни композитора В.С. Соколов» [13, c. 701]. Познанский полагает, что актера Юрьева на ужине у Лейнера не было, поскольку его имя не упоминает Модест Чайковский в написанной им биографии старшего брата. Но зачем было молодому артисту, другу братьев Чайковских, намеренно лгать? На наш взгляд, причин для этого не было, а его воспоминания об ужине вполне правдоподобны. Творческим людям свойственно лишь приукрашивать детали описываемых событий. К тому же Познанский приписывает богатую фантазию не одному только Ю.М. Юрьеву, но и ряду других людей – знакомых с П.И. Чайковским, известных, психически здоровых. Могли ли все они написать о том, чего в их жизни не было? И должен ли был Модест Чайковский перечислять имена всех участников ужина у Лейнера, если, как пишет Юрьев, собралась большая компания, занявшая отдельный кабинет?

В целях анализа образа Петра Ильича Чайковского в мемуарной литературе мы выбрали также воспоминания трех его близких друзей – Ф.И. Маслова, Н.Д. Кашкина и Г.А. Лароша. Мнение друзей, безусловно, может быть предвзятым, но близкие люди, как правило, замечают те черты и особенности своего товарища, каких не видят знакомые и коллеги.
    
Федор Иванович Маслов (1840–1915) – юрист, друг П.И. Чайковского по Училищу правоведения и сослуживец по департаменту Министерства юстиции. Чайковский был очень близок со всей семьей Масловых, постоянно бывал в их доме. Дружба подкреплялась еще и тем, что ученик П.И. Чайковского С.И. Танеев почитался в семье Ф.И. Маслова как родной.
    
Воспоминания Ф.И. Маслова о Чайковском касаются прежде всего их совместной учебы и службы. Маслов вспоминает, что Чайковский был любимцем товарищей и начальства. «Начиная с изящной внешности, все в нем было привлекательно и ставило его в совершенно исключительное положение», - пишет друг Чайковского [9]. Маслов пишет и о занятиях своего товарища музыкой: «В музыкальном отношении среди товарищей Петр Ильич, конечно, занимал первое место, но серьезного участия к своему призванию в них не находил. Нас забавляли только музыкальные фокусы, которые он показывал, угадывая тональности и играя на фортепиано с закрытой полотенцем клавиатурой. Со дня поступления он был певчим и первые три года состоял во вторых дискантах, для которых был запевалой» [9]. Чайковский пел тогда в Хоре воспитанников училища Г.Я. Ломакина, который «всегда отмечал его» [9]. Маслов вспоминает, что «в седьмом и шестом классах Петр Ильич пел в трио “Исполаэти деспота“ в Екатеринин день на архиерейском служении, а позже в пятом классе “Да исправится“, но уже не в качестве дисканта, а альта» [9].
    
Из привычек юного Чайковского Маслов отмечает курение. Он пишет: «Курить Петр Ильич стал очень рано, хотя интимнейшие друзья его были не из курящих» [9]. Маслов вспоминает и другие качества Чайковского: «В будничной жизни он отличался своей беспорядочностью и неряшливостью. Он перетаскал товарищам чуть не всю библиотеку отца, но зато и сам, пользуясь чужими книгами, не заботился об их возвращении» [9]. «Петр Ильич всегда был без учебников и выпрашивал их у товарищей, - продолжает Маслов, - но и его пульт был тоже как бы общественным достоянием, в нем рылся кто хотел» [9]. Федору Ивановичу запомнились и совместные с Петром Ильичем подготовки к экзаменам. Маслов вспоминает следующее: «В старшем курсе как-то во время экзаменов Петр Ильич готовился вместе со мной. Местом занятий мы избрали Летний сад, и чтобы не таскать с собой записок и учебников, прятали их в дупло одной из старых лип, прикрытое сверху досками. По окончании экзаменов я вынимал оттуда свои бумаги. Петр Ильич же постоянно забывал это делать, и его учебные пособия, может быть, и поныне гниют в одном из саженцев Петра Великого» [9].
    
Маслов пишет также об интересе Чайковского к литературе: «Петр Ильич увлекался литературой и принимал деятельное участие в журнале “Училищный вестник“, издаваемом в пятом классе под редакцией Апухтина и Эртеля. Его перу там принадлежала замечательно легко и остро написанная “История литературы нашего класса“ [1854]» [9].
    
В годы службы в Министерстве юстиции Ф.И. Маслов обращал внимание на аристократизм Чайковского, «в смысле утонченной чувствительности к воспринимаемым впечатлениям», который «сказывался в том, что он стремился к сближению с верхами общества в переносном и буквальном значении слова, а также в том, что он питал глубокое отвращение к царившему тогда духу солдатчины» [9]. Заботы Чайковского о своей внешности тоже не ускользнули от взора Маслова, который вспоминает: «Влечение ко всему красивому, ласкающему взор, между прочим, сказывалось в заботах о своей внешности. Будучи беден, он не мог элегантно одеваться, и это причиняло ему страдания» [9].
    
Николай Дмитриевич Кашкин (1839–1920) был музыкальным критиком и педагогом, одним из ближайших друзей П.И. Чайковского. Они вместе служили в Московской консерватории и принадлежали к кружку Н.Г. Рубинштейна. Со временем Кашкин сделался постоянным рецензентом и критиком Чайковского. Его «Воспоминания о П.И. Чайковском», написанные сразу после смерти композитора, были напечатаны в «Русском обозрении» в 1894 году и стали первой творческой биографией П.И. Чайковского.
Н.Д. Кашкин уделяет большое внимание музыкальным и литературным пристрастиям П.И. Чайковского, особенностям его рабочего режима, его отношению к педагогической деятельности. Он вспоминает о приезде Чайковского в Москву в январе 1866 г., когда Петр Ильич был приглашен в музыкальные классы в качестве преподавателя по классу гармонии. Он поселился на квартире Н.Г. Рубинштейна, «которого П.И. с первого раза очаровал своей изящной скромностью…» [3]. Именно на квартире Рубинштейна Н.Д. Кашкин познакомился с П.И. Чайковским, который показался ему «очень привлекательным и красивым» [3]. Как пишет Кашкин, «в лице его был ясный отпечаток талантливости и вместе с тем оно светилось добротой и умом» [3]. Вот что говорится о появлении Чайковского в музыкальных классах Русского музыкального общества: «Мы живо помним, как он появился, молодой, красивый, изящный, несмотря на свой более нежели скромный тогдашний костюм, - изящество было присуще его натуре. Нечего говорить, что Петр Ильич, с его пленительными общечеловеческими качествами, с первых шагов своих в новом городе и среди новых для него людей завоевал все симпатии; но важнее было то, что он завоевал симпатии не только человеческие, но и артистические» [4].
    
П.И. Чайковский всегда много читал и обсуждения различных писателей, поэтов и композиторов давали ему и Кашкину неисчерпаемые темы для разговоров. Кашкин пишет, что «в то время кроме Глинки и Моцарта, занимавших в его музыкальных симпатиях всегда первое место, П.И. очень увлекался Шуманом, преклонялся, разумеется, перед Бетховеном, но не особенно любил Шопена, находя у него некоторую болезненность выражения, а также избыток личной чувствительности; пылкие, мужественные порывы Шумана и его мечтательная сентиментальность привлекали его более» [3].

В русской литературе, «кроме Гоголя и Пушкина, Чайковский был восторженным поклонником Островского, Толстого и Тургенева, в особенности первых двух, а также и Достоевского. Французским языком П.И. владел прекрасно и, хотя читал довольно много на этом языке, но не придавал особенного значения французской литературе, по крайней мере по сравнению с русской. По-немецки он тогда знал мало и совсем не читал, а из английской литературы знал только некоторые из романов Диккенса и Тэккерея в русских переводах, английского же языка он совсем не знал до последнего десятилетия своей жизни» [3].

Н.Д. Кашкин описывает и отношение Чайковского к работе: «П.И. Чайковский работал постоянно и неустанно; изо дня в день известные определенные часы неуклонно посвящались композиторскому труду. Несмотря на всю его любовь к порядку в распределении занятий, условия городской жизни, товарищеские отношения и знакомства все-таки иногда, хотя и в редких случаях, нарушали ту педантическую правильность в работе, к которой он постоянно стремился; всего же более тяготили его, конечно, консерваторские классы, которым Петр Ильич должен был отдавать лучшие часы дня» [3]. Перечисляются и качества Чайковского, важные для его работы: «В занятиях, каких бы то ни было, он не знал лености, его добросовестность и строгое отношение к себе исключали в нем всякую возможность того вида нравственной распущенности, которая называется ленью; поэтому и в занятиях с учащимися он такой распущенности в себе не дозволял, но тем не менее самые занятия были ему антипатичны и главным образом вследствие того, что он в них не видел особенной пользы, так как огромное большинство его учениц и учеников с большим трудом осваивались с одной лишь внешней, формальной стороной предмета, не проникая в самую его сущность» [3]. Интересны и отношения педагога к способностям учениц и учеников: «На учениц он в отношении композиции никогда не возлагал надежд, зато очень ценил в них добросовестность и внимание, которыми они далеко превосходили учеников, особенно в низших классах» [3]. Тем не менее Чайковский тяготился своей педагогической деятельностью, что является общеизвестным фактом. Кашкин описывает существовавшее положение дел так: «Как бы то ни было, но учительская деятельность становилась для Петра Ильича все тяжелее и тяжелее; он мечтал, как о недостижимом благе, о возможности поселиться где-нибудь в деревенском уединении и там отдаться вполне композиторскому труду, к которому его влекли все помыслы и стремления» [3].

Определенный интерес представляет собой описание Чайковского в конце жизни. «Внешним образом Петр Ильич сильно постарел в последние годы жизни: редкие волосы на голове совершенно поседели, лицо покрылось морщинами, стали выпадать зубы, что ему было особенно неприятно, потому что иногда мешало говорить вполне ясно; еще более чувствительно было постепенное ослабление зрения, сделавшее для него чтение по вечерам при огне затруднительным и, таким образом, лишавшее главного развлечения в затворнической жизни, которую он вел в деревне, так что одиночество становилось ему иногда тягостным, особенно в длинные зимние вечера», - пишет Н.Д. Кашкин [3]. Тем не менее Кашкину кажется, что тоскливых вечеров было у композитора немного. Он по-прежнему мог сочинять и этим жить. «Впрочем, кроме собственных сочинений, его занимали и чужие; если какая-нибудь новость ему нравилась, то он подолгу и с любовью изучал ее. <…> Последним из подобных увлечений была оркестровая сюита Ю.Э. Конюса “Из детской жизни“, которую Петр Ильич ставил высоко» [3].
Н.Д. Кашкин уделяет внимание и отношению Чайковского к родине. «Продолжая по-прежнему часто ездить за границу, Чайковский в последние годы жизни не мог уже оставаться там долго, его очень скоро начинало тянуть на родину, в Россию, и он немедленно возвращался. Помнится, он было решил на продолжительное время поселиться в Париже и хотел нанять квартиру вместе с жившим там А.И. Зилоти. Пробыв однако в Париже дня три, Петр Ильич затосковал, изменил принятое решение и немедленно возвратился в Россию», – утверждает Кашкин [3].

Герман Августович Ларош (1845–1904) – русский музыкальный и литературный критик, ученый, педагог, композитор, один из самых близких друзей П.И. Чайковского. Его жизнедеятельность была самым тесным образом связана с творческой судьбой Петра Ильича. Ларош писал о нем постоянно. В своих публикациях он вспоминает о знакомстве с П.И. Чайковским, рассказывает о его учебе в Петербургской консерватории, пишет о его привычках, характере, преподавательской деятельности, литературном таланте и соответствующих предпочтениях, главной цели его жизни, увлечении историей, делает выводы о его натуре.
Рассказывая о пребывании Чайковского в Петербургской консерватории, Г.А. Ларош обращает особое внимание на отношения студента к преподавателю музыкального сочинения Н.И. Зарембе. Чайковскому, «склонному ко взгляду на вещи эмпирическому, природному врагу всяких отвлеченностей, не нравилось самое его красноречие, не нравилась внешняя логичность в постройке, за которой он чуял произвол и насилие над действительностью» [7]. «Недоразумению между профессором и учеником способствовало и то обстоятельство, - продолжает Ларош, - что Николай Иванович всего охотнее и чаще ссылался на Бетховена, к Моцарту же чувствовал, заимствованную… у [А.Б.] Маркса, тайную, а иногда и явную нелюбовь; Чайковский же к Бетховену, за исключением весьма немногих произведений, питал гораздо более уважения, чем энтузиазма и во многих отношениях вовсе не собирался идти по его стопам. Склад ума Чайковского был вообще несколько скептический, потребность независимости – необычайная; во все продолжение моего с ним знакомства я не был свидетелем ни одного случая, когда бы он беззаветно и слепо отдался чьему-нибудь влиянию, клялся бы in verba magistri (Словами учителя – лат.); но у него могли быть увлечения личные, на время более или менее окрашивавшие его образ мыслей. Такого увлечения Заремба никогда в нем не возбуждал; скорее можно сказать, что он как профессор внушал Чайковскому антипатию, хотя нравился ему как человек» [7].

Г.А. Ларош не оставил без внимания и игру П.И. Чайковского на фортепиано в студенческие годы. По его мнению, Петр Ильич «находился на высшей точке своего фортепианного искусства. Репертуар его был не обширен и не особенно серьезен, но он играл пьесы первоклассной трудности (между прочим, я от него слышал парафразу Листа на секстет “Лючии“) – чисто, отчетливо и уверенно, хотя несколько грубовато и холодно. Во всяком случае, фортепианное умение его стояло гораздо выше того уровня, который требуется от оканчивающего курс ”теоретика“» [7].  

Интересны воспоминания Лароша о том, как он познакомился с Чайковским в сентябре 1862 года. Критик узнал его прежде всего как музыканта. Петр Ильич играл тогда «не только “совершенно достаточно для теоретика“, но и вообще очень хорошо, бойко, с блеском, мог исполнять пьесы первоклассной трудности» [6]. «На мой тогдашний вкус, - пишет Ларош, - исполнение его было несколько грубоватое, недостаточно теплое и прочувствованное – как раз противоположное тому, которое прежде всего мог бы представить себе в воображении современный читатель. Очень может быть, что я в известном смысле нашел бы то же самое даже и теперь. Дело в том, что Петр Ильич как огня боялся сентиментальности и вследствие этого в фортепианной игре не любил излишнего подчеркивания и смеялся над выражением “играть с душой“. Если ему не нравился термин, то еще менее нравился самый способ игры, обозначавшийся термином; музыкальное чувство, жившее в нем, сдерживалось известною целомудренностью, и из боязни пошлости он мог впадать в противоположную крайность» [6]. Г.А. Ларош отмечает также, что в 1862 году Чайковский играл совершенно не по-композиторски, а по-пианистски. «Пианист-любитель, - пишет Ларош, - соединялся в нем с певцом-любителем. Он пел небольшим, на мой слух, очень приятным баритоном, с необычайной чистотой и точностью интонации» [6]. Эти воспоминания подводят нас к вопросу о том, каким певческим голосом обладал П.И. Чайковский. В литературе существуют две точки зрения. Первая отражена, к примеру, в книге Ал. Алтаева и Л. Ямщиковой, которые пишут, что Чайковский пел «небольшим, но очень приятным баритоном» [1, c. 77]. На наш взгляд, эта точка зрения могла возникнуть под воздействием воспоминаний Г.А. Лароша. Второе мнение выражает, в частности, А.Н. Познанский, который утверждает, что Чайковский-студент «находил время и петь в хоре Императорского русского музыкального общества в группе басов, которая тогда исполняла как баритоновые, так и басовые партии» [10, c. 100].
Чайковский-преподаватель тоже привлекал внимание друга. Ларош пишет о том, что Петр Ильич преподавал в Московской консерватории все отделы теории музыки от элементарной до свободной композиции и в течение нескольких лет имел до тридцати часов в неделю. Он подтверждает общеизвестный факт: Чайковский тяготился преподавательской деятельностью. Как пишет Ларош, «он преподавал неохотно, но и здесь выказал ту чрезвычайную добросовестность и честность, которые вносил и в частную жизнь, и в общественную, и в художественную деятельность» [6].

Г.А. Ларош вспоминает и о привычках Чайковского в связи с выбором им темпа игры и пишет, что выбор «делался верно, с заметною, впрочем, склонностью к скорым темпам» [6]. Это соответствовало привычкам Чайковского – «быстрой походке, быстрому писанию писем, которых с каждым годом приходилось писать больше, быстрому чтению (помню, как он с непонятною для меня скоростью пробегал три-четыре газеты подряд за вечерним чаем или в купе вагона), быстрой работе как механической, так и творческой» [6]. По мнению Лароша, «в этой скорости не было ничего лихорадочного или насильственного, потому что он себя к ней (исключая разве единичные случаи) не принуждал. Она вытекала из его природы, в которой соединялись нежность и нервность, бросавшиеся всем в глаза, с мужественною энергией, мало обнаруживавшеюся в сношениях с внешним миром, но лежавшею в основе его характера, так как лишь благодаря ей он мог сделать все то, что сделал» [6].

Ларош отмечает и литературный талант Чайковского: «…он был весьма талантливый литератор, писал безукоризненным слогом, ясно и живо излагал свои мысли» [6]. Его увлекала русская и зарубежная литература. Как казалось Ларошу, он всегда «находился под действием не столько Байрона, которого узнал лишь поздно, да и то урывками, сколько французов тридцатых годов, особенно Альфреда де Мюссе, к которому питал любовь восторженную. <…> Я всегда приписывал этим влияниям, а также любви его к Лермонтову то обстоятельство, что он не любил новейших натуралистов, особенно Золя, талант которого он не мог не признать, но который внушал ему, вместе с тем, глубокую антипатию» [6]. В русской литературе «ему дороже всех были Островский и Лев Толстой» [6]. В этом мы видим совпадение с информацией Н.Д. Кашкина.
Помимо литературы, Чайковский «любил историю, и притом почти исключительно русскую» [6]. Как пишет Ларош, Петр Ильич «в течение многих лет получал едва ли не все наши исторические журналы (я не говорю, конечно, о сборниках чисто ученого характера) и, хотя имел кокетство жаловаться на слабость памяти, по моим наблюдениям, отлично помнил их содержание» [6].
Музыкальные пристрастия П.И. Чайковского, согласно Ларошу, были следующими: «За исключением Моцарта, которого он любил с юности и которому остался верен до последних дней, и разве-разве Гайдна, интересовавшего его полосами, он к добетховенской музыке питал равнодушие, к величайшему моему огорчению слышать ничего не хотел о моих милых бельгийцах и венецианцах, не любил даже Баха. Зато к явлениям современной музыки он относился с отзывчивостью и чуткостью, которые опять-таки (повторяю прежде сказанное) показывали в нем критический талант. Он едва ли не из первых “открыл“ Бизе, а в последние годы жизни почти ежемесячно открывал какой-нибудь талант или талантик, которым интересовался и которому, в случае надобности, старался давать ход» [6]. Чайковский следил за развитием музыкального искусства, и Ларош находил, что «классические и итальянские его симпатии очень мало отразились на нем, что они жили в нем как-то отдельно, тогда как влияние на него левого фланга глинкинской школы и, в последние годы, Рихарда Вагнера, несомненно и весьма ощутительно» [6].

Характеризуя П.И. Чайковского в последние годы жизни, Г.А. Ларош противоречит Н.Д. Кашкину, который описывает композитора как старика. «Волосы на голове его давно побелели, но это был единственный признак старости в этом крепком, бодром и цветущем организме. <…> У себя в Клину Петр Ильич ходил по десяти верст в сутки, не боясь ни дождя, ни снега, как не боялся он в прошлом году качки в бурный и опасный переезд свой из Европы в Америку… <…> Дирижировать он выучился именно в последние годы жизни и начал в середине восьмидесятых годов; летом 1884 года, живя в деревне у брата, он вздумал каждое утро посвящать четверть часа английскому языку и отчасти с помощью одного из своих друзей, но более самоучкой в короткое время сделал успехи удивительные. Не одно лишь творческое воображение, но и память, и восприимчивость, способность к наслаждению природой или искусством, энергия умственная и физическая оставались в нем нетронутыми до последней болезни. Что касается творческого воображения, то я нахожу, что оно постоянно возрастало; правда, он писал туже, меньше доверял себе, нервно уничтожал целые сочинения, доведенные до конца и вдруг не понравившиеся ему, но музыка его делалась содержательнее, яснее и индивидуальнее», - пишет Ларош [7].

Каким был Чайковский-композитор? Как замечает Г.А. Ларош, «музыкальные мысли и образы, намерения и начинания занимали его неотступно: он не сочинял, как многие (и даже подчас талантливые) русские люди, “с пятого на десятое“, а в буквальном смысле слова жил в мире звуков, плавая в безбрежной стихии, и хотя в последние десять – двенадцать лет сделался гораздо менее плодовит, гораздо осторожнее и взыскательнее к себе, но это внутреннее пение продолжалось с прежней силой, мне даже кажется, что с силой, прогрессивно возраставшей» [7].

Какова была главная цель жизни П.И. Чайковского и достиг ли он ее? На этот вопрос Ларош отвечает так: «…он всю свою жизнь стремился делать только такое дело, которому мог отдаться весь, и здесь прибавлю, что он задолго до своей смерти достиг желанного. Он принадлежит к числу тех немногих счастливцев, у которых жизнь устроилась в полном согласии с требованиями их сознания и их внутренней природы. Место жительства, обстановка, окружавшие его люди, распределение часов – все было делом его выбора и все способствовало достижению его главной цели – иметь полную свободу для сочинения» [6]. А о натуре Петра Ильича Ларош пишет следующее: «Вообще вся сфера внешнего, механического и рассудочного была чрезвычайно далека от этой богатой и подчас загадочной натуры. Петр Ильич поступал так, а не иначе потому, что руководствовался чутьем правды и, если смею так выразиться, чувством прекрасного. От этого жизнь его была правдива и прекрасна, и ее красота, в свою очередь, налагала печать примирения и тишины на господствовавшее в нем настроение» [5]. Кроме того, Ларош задается вопросом о том, можно ли сказать, что Чайковский был «чисто русская душа»? Его ответ таков: «В Чайковском, как в Алексее Толстом, с которым я вообще нахожу в нем не мало родственного, очень сложно сочетались космополитическая отзывчивость и впечатлительность с сильною национально русскою подкладкою» [5].

Таким образом, несмотря на то, что мемуарная литература субъективна и может содержать ошибки памяти, воспоминания В.П. Зилоти, Ю.М. Юрьева и близких друзей Петра Ильича Чайковского дают многое для понимания характера композитора, его поведения в жизни. Любовь к молодежи и детским играм, обостренное чувство юмора, природная мягкость, простота и деликатность, доходящее до крайностей любопытство, повышенная чувствительность, впечатлительность и нервозность, перепады настроения – вот черты гениальной творческой личности Петра Ильича. К этому можно прибавить нежное отношение к родственникам, «обожание» Моцарта, любовь к Петербургу, интерес к драматическому театру. Сложная творческая натура Петра Ильича Чайковского включала в себя противоречивые черты, но не умаляла той теплоты, которую великий композитор дарил окружавшим его людям. Друзья П.И. Чайковского пишут о его музыкальной тяге к Глинке, отчасти к Гайдну, современной ему музыке и нелюбви к добетховенским произведениям, отмечают его увлечение историей и литературой, представленной французскими писателями 1830-х гг., А.С. Пушкиным, М.Ю. Лермонтовым, Н.В. Гоголем, А.Н. Островским, Л.Н. Толстым и И.С. Тургеневым, замечают его таланты и привычки, постоянный и неустанный труд, характеризуют его как композитора и человека. Нельзя не согласиться с Н.В. Туманиной в том, что «глубже и лучше других современников поняли Чайковского Н.Д. Кашкин и Г.А. Ларош» [11, c. 5]. При этом характеристики композитора, данные ему Ларошем, были более яркими и пространными. Кроме того, некоторые определения Лароша были новы, например, суждение о сочетании в Чайковском космополитизма и русской составляющей. А воспоминания Ф.И. Маслова удачно дополняют мемуары первых двух друзей, позволяя нам увидеть самое начало музыкальной деятельности П.И. Чайковского, которое в годы учебы в Училище правоведения еще ничего не предвещало.   
           
Бабенко Оксана Васильевна,
научный сотрудник ИНИОН РАН,
кандидат исторических наук (г. Москва)
 
Материал прислан автором порталу "Россия в красках" 30 октября 2017 года
Список литературы

1. Алтаев Ал., Ямщикова Л. Чайковский в Москве. – М.: Московский рабочий, 1951. – 306 с.
2.Зилоти В.П. В доме Третьякова: Мемуары / Вступ. ст. М.Д. Гавлина. – М.: Высш. шк., 1992. – 256 с.
3. Кашкин Н.Д. Воспоминания о П.И. Чайковском. – URL: http://tchaikov.ru/vosp_kashkin.html (дата обращения: 29.10.2017 г.)
4. Кашкин Н.Д. Петр Ильич Чайковский. – URL: http://tchaikov.ru/memuar236.html (дата обращения: 29.10.2017 г.)
5.Кудрина Ю. Имперская симфония. Чайковский и Александр III как сотворцы отечественной классики // Свой. – Сентябрь 2015. – С. 20–23.
6.Ларош Г.А. Воспоминания о П.И. Чайковском. – URL: http://tchaikov.ru/vosp_larosh.html (дата обращения: 29.10.2017 г.)
7. Ларош Г.А. На память о Чайковском. – URL: http://tchaikov.ru/memuar234.html (дата обращения: 29.10.2017 г.)
8. Ларош Г.А. П.И. Чайковский в Петербургской консерватории. – URL: http://tchaikov.ru/memuar023.html (дата обращения: 29.10.2017 г.)
9. Маслов Ф.И. Воспоминания друга. – URL: http://tchaikov.ru/memuar014.html (дата обращения: 29.10.2017 г.)
10.Познанский А.Н. Чайковский / А.Н. Познанский. – М.: Молодая гвардия, 2010. – 762 с.
11. Туманина Н.В. П.И. Чайковский: Путь к мастерству. 1840–1877 гг. – Изд. 2-е. – М.: ЛЕНАНД, 2014. – 584 c.
12. Чайковский П.И. Танеев С.И. Письма / Сост. и ред. В.А. Жданов. – М.: Госкульт-просветиздат, 1951. – 558 с.
13.   Юрьев Ю.М. Записки. – Л.-М.: «Искусство», 1948. – 720 с.
   
 

[версия для печати]
 
  © 2004 – 2015 Educational Orthodox Society «Russia in colors» in Jerusalem
Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: ricolor1@gmail.com