Россия в красках
 Россия   Святая Земля   Европа   Русское Зарубежье   История России   Архивы   Журнал   О нас 
  Новости  |  Ссылки  |  Гостевая книга  |  Карта сайта  |     
Главная / Новости

 
Рекомендуем
Новости сайта:
Дата в истории
Новые материалы
 
 
Оксана Бабенко (Россия). К вопросу о биографии М.И. Глинки
 
 
 
Главный редактор портала «Россия в красках» в Иерусалиме представил в начале 2019 года новый проект о Святой Земле на своем канале в YouTube «Путешествия с Павлом Платоновым»
 
 
 
 
Владимир Кружков (Россия). Австрийский император Франц Иосиф и Россия: от Николая I до Николая II . 100-летию окончания Первой мировой войны посвящается
 
 
 
 
 
 
Никита Кривошеин (Франция). Неперемолотые эмигранты
 
 
 
Ксения Кривошеина (Франция). Возвращение матери Марии (Скобцовой) в Крым
 
 
Ксения Лученко (Россия). Никому не нужный царь
 
Протоиерей Георгий Митрофанов. (Россия). «Мы жили без Христа целый век. Я хочу, чтобы это прекратилось»

 
 
Павел Густерин (Россия). Россиянка в Ширазе: 190 лет спустя…
 
 
 
 
 
 
Кирилл Александров (Россия). Почему белые не спасли царскую семью
 
 
 
Протоиерей Андрей Кордочкин (Испания). Увековечить память русских моряков на испанской Менорке
Павел Густерин (Россия). Дело генерала Слащева
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Мы подходим к мощам со страхом шаманиста
Борис Колымагин (Россия). Тепло церковного зарубежья
Нина Кривошеина (Франция). Четыре трети нашей жизни. Воспоминания
Павел Густерин (Россия). О поручике Ржевском замолвите слово
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия).  От Петербургской империи — к Московскому каганату"
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Приплетать волю Божию к убийству человека – кощунство! 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). "Не ищите в кино правды о святых" 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). «Мы упустили созидание нашей Церкви»
Алла Новикова-Строганова. (Россия).  Отцовский завет Ф.М. Достоевского. (В год 195-летия великого русского православного писателя)
Ксения Кривошеина (Франция).  Шум ленинградского прошлого
Олег Озеров (Россия). Гибель «Красного паши»
Павел Густерин (Россия). О заселении сербами Новороссии
Юрий Кищук (Россия). Невидимые люди
Павел Густерин (Россия). Политика Ивана III на Востоке
Новая рубрика! 
Электронный журнал "Россия в красках"
Вышел осенний номер № 56 журнала "Россия в красках"
Архив номеров 
Проекты ПНПО "Россия в красках":
Публикация из архивов:
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг. 
Славьте Христа добрыми делами!

Рекомендуем:
Иерусалимское отделение Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО)
Россия и Христианский Восток: история, наука, культура





Почтовый ящик интернет-портала "Россия в красках"
Наш сайт о паломничестве на Святую Землю
Православный поклонник на Святой Земле. Святая Земля и паломничество: история и современность

Новости

08 апреля 2008
«Иваны» и «Бобок». Гоголь и Достоевский на фестивале «Золотая Маска»

Москве представлены первые спектакли, выдвинутые на соискание премии «Золотая Маска» в драматической и кукольной номинациях.

Сцена из спектакля «Бобок»

Когда-то давно Валерий Фокин поставил в Табакерке спектакль из двух частей — сначала «Бобок» Достоевского, потом — «Двадцать минут с ангелом» Вампилова. Теперь, посмотрев спектакли Александринского театра («Иваны») и екатеринбургского Театра кукол («Бобок»), я решила, что их расположение в фестивальной афише бок о бок тоже не случайно. Андрей Могучий и Григорий Лифанов, будто сговорившись, практически одновременно высказались на одну и ту же тему. Андрей Могучий для своего высказывания выбрал гоголевскую «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». Григорий Лифанов — рассказ Достоевского «Бобок». Первое произведение — из школьного курса — должно быть, все помнят. Второе — вряд ли, иначе на это спектакль, хотя бы и кукольного театра, люди не повели малолетних детей. Героя Достоевского зовут тоже Иваном Ивановичем. Литератор-неудачник, к тому же, сильно пьющий, попадает — не то на самом деле, не то в собственных галлюцинациях — на кладбище, где и становится свидетелем бесед, которые ведут между собой умершие. Им — до окончательного упокоения — дана пара месяцев, которые они и проводят в праздной, пустой и пошлой болтовне, которой предавались и прежде. Основная мысль состоит в том, что «жизнь дается человеку только один раз и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы» (извините, цитата из другого писателя здесь вполне уместна).

«Мне даны, подарены последние мгновения жизни, бесценные мгновения, а я…»

Заметьте, что в повести Гоголя речь идет, по сути, о том же самом. Два бывших друга расходуют остаток жизни на бессмысленную ссору, свару и сутяжничество. Но, скажете вы, у Достоевского — история мистическая, а у Гоголя едва ли не реалистическая. Так-то оно так, но российские театры давно следуют принципу «играя одно сочинение Гоголя, играй всего Гоголя», а мистики в других произведениях Николая Васильевича хоть отбавляй, и — хоть отбавляй ее — в спектакле Андрея Могучего. Первое же появление перед зрителем Ивана Ивановича — худощавого высокого старца в белой, до полу, полотняной рубахе, в сопровождении хора певчих — заставляет усомниться, что действие происходит в реальности.

Это пролог, зачин спектакля, за ним последует сцена ссоры Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем, но уж все дальнейшее явно происходит не на нашей грешной земле.

Все зрительские места располагаются в небольшом зале Центра имени Мейерхольда амфитеатром, но какой бы ряд вы не занимали, носом все равно упретесь в не струганные доски, а что там, внутри этого наспех сколоченного сарая творится, видно сквозь широченные щели, благо они не задраены. Глазам предстает внутренность не то хлева, не то избы: на земле валяются доски, поверх — ковер, который никто никогда не выбивал, на ковре — гнилая солома, на гнилой соломе — гора серых подушек, на ней — человеческая гора, Иван Никифорович собственной персоной. Персона так весома, что подняться и встать на ноги может, только подтянувшись на (специально по такому случаю) свисающей с потолка веревке. Поначалу Иван Иванович с Иваном Никифоровичем — пара прекомическая. Толстый и тонкий, книгочей и куркуль, Счастливцев и Несчастливцев — провинциальные трагик и комик из погорелой жизни, грязнуля и чистюля, один — вечно богобоязненный, второй — постоянно чертыхающийся. Он-то и обзовет своего друга «гусаком», чем положит начало смертельной распре, оно и понятно: «гусь свинье не товарищ». Вся эта сцена изумительно сочно, смешно, живо сыграна Николаем Мортоном и Виктором Смирновым, и собственно на их плечах держится. А дальше и сюжет конкретной повести, и сами актеры растворятся в сюрреалистическом представлении режиссера Андрея Могучего, сценографа Александра Шишкина и композитора Александра Маноцкова о Гоголе вообще и о нашей жизни в частности. Стены клети разъедутся по сторонам и обнажат огромное мрачное пространство. Вдали — хозблок, над ним надстроен второй уровень — здесь расположился струнный дуэт. Чуть ближе — трехэтажный дом в разрезе, внизу — кухня, второй этаж занимает Иван Никифорович, третий — Иван Иванович, условия, чтобы они друг друга мучили, созданы идеальные. У обоих — древние черно-белые телевизоры, на экране — «Лебединое озеро», давно в отдельно взятой стране ассоциирующееся с похоронами. По сцене бродит карлик (в программке роль фантастически выразительного Алексея Ингилевича называется Гусек). В его походке, повадке, в том, как он взмахивает руками, впрямь угадывается что-то птичье, но как-то сразу понятно, что существо это нездешнее, не иначе сам ангел смерти. Сверху сыплются порванные на мелкие клочья бумажки. Они сыпали на голову мне бумагу, называя это снегом — сказано в другом, совсем уж мрачном сочинении Гоголя. Взад-вперед ходит грузный конь — видимо, все, что осталось от птицы-тройки. Впряженные в телеги люди возят по кругу корыта с покойниками, те временами оживают — видно, были не мертвы, а пьяны мертвецки. Потом крыша избы опустится прямо на головы людям, а из печной трубы вырвется женщина в белой рубахе и улетит куда-то наверх — не иначе ведьма, а может усопшая жена Ивана Ивановича. Сцена художественно захламлена приметами знакомого быта. Тут и алюминиевые чайники, цепями прикованные к столам, и допотопные пишущие машинки, и топоры, и буханки черного хлеба, и банки с рассолом, и граненые стаканы. И действующие лица одеты-обуты в какие-то опорки-обноски: то ли зэки, то ли «из бывших», то ли нищие чиновники российской глубинки. И пахнет землей, конским потом, навозом.

«Жить в мире» здесь невозможно, в таком мире вообще невозможно жить. Как в гусином хлеву, построенном Иваном Никифоровичем назло Ивану Ивановичу. Таков собирательный образ Миргорода — града и мира — по версии Андрея Могучего. Здесь сводят счеты друг с другом соседи, люди, населяющие разные страны, государства и континенты. Никто никому ничего не желает простить, ничего из прошлого забыть. Часто повторяют в спектакле фразу: «Взирай с прилежанием, тленный человече, яко век твой приходит и смерть недалече», хочется заменить слово «человече» словом человечество, эсхатологические мотивы в постановке очевидны. Кажется, будто и град, и мир давно ушли под воду, как затопленные деревни или сама Атлантида, что действие вообще происходит по ту сторону бытия, но, как и в рассказе Достоевского, недавние покойники живут теми же глупостями и мелкими злодействами, какими баловали себя прежде. «Как будто и не умирали вовсе» — сказано у Достоевского:

«Отвечал ему Бог: "Страшны твои казни. Все по слову твоему до конца исполню. Но и сам ты там будешь до конца времен. До Страшного Суда просидишь на коне, да на той горе, да на той горе, да на Карпате". И доныне сидит на горе тот рыцарь, и доныне сидит на коне тот рыцарь, и глядит, как под горой мертвецы грызутся».

«Под горой мертвецы грызутся» — поет замечательная актриса Светлана Смирнова, исполняющая в спектакле Андрея Могучего роль «Бабы вообще». Круг замкнется. Гусиный гогот, рефрен спектакля напомнит считалку-страшилку. Все помнят ее начало («Гуси-гуси, га-га-га, есть хотите? Да-да-да. Ну, летите к нам сюда»), но мало кто помнит продолжение. Гуси отвечают: «Нам нельзя. Серый волк под горой не пускает нас домой». И вот, там же — под горой — «мертвецы грызутся». Грызутся они и в спектакле кукольного театра Екатеринбурга. И в нем, что любопытно, говорят об ангеле смерти, и в нем первый акт сыгран по законам драматического театра, и только во втором — загробном — появляются куклы. Они действуют с актерами на равных, причем, лица актеров стянуты жуткими сизо-зелеными масками. В спектакле Могучего тоже есть игра с масштабами, есть и маски. Но, главное, — постановки объединяет тема мимолетности жизни, близости смерти, и полного отсутствия в нас уважения, что к одному, что к другому. Я разговаривала с Андреем Могучим о его постановке.

«Действительно, в основе идеи и спектакля лежат два замечательных артиста — Мортон и Смирнов. Оба народные артисты и, конечно, они как нельзя лучше подходят для этих ролей. Это, что называется, прямое, точечное попадание. С одной стороны, для меня это было очень увлекательно, с другой стороны, задача заключалась не только в том, чтобы как-то мне соприкоснуться с традицией, но и найти себя во всем этом. Какое я имею отношение к этой повести? Какое она ко мне имеет отношение? Какое я отношение имею к Гоголю и он ко мне? Что значит сейчас в театре поставить современный спектакль по традиционному материалу? Это такая математическая задача, которую было страшно интересно решать», — говорит Андрей Могучий.

— А есть ощущение, что это каким-то образом связано с прошлыми спектаклями Андрея Могучего не в Александринском , а в «Формальном театре»? Я не имею в виду сумму приемов или технологий, а есть ли что-то в мировоззрении, что объединяет этот спектакль со «Школой для дураков» или с «Собакой и волком»?
— Думаю, что да, конечно. А как же? Я же все-таки не могу поменяться. Недавно в одном фильме я услышал фразу, что художник может делать то, что может, больше не может. От этого деться никуда невозможно. Вопрос смерти для меня всегда был и есть интересен. О чем театр? Как-то я не могу впрямую сформулировать. Я недавно сидел на репетиции, мы арендовали, чтобы переделывать спектакль, какой-то старый ДК в Питере, на удивление никем не востребованный и на удивление сохранившийся. Там было холодно, неуютно, артисты работали, в чем попало. Было ощущение машины времени, что мы куда-то переехали. И в какую-то секунду я понял, что мы делаем. Даже не во время репетиции, не во время премьеры, не во время показа спектакля, а во время случайной репетиции, в случайном месте, при соединении случайных костюмов я вдруг ощутил, что это какой-то остров мертвых, что мы все здесь какие-то очень временные. И эти два человека в повести, которые ссорятся, ругаются на всю жизнь, как временные люди на этой земле, истратили ее на это. Это как бы банально, школьно, с одной стороны, а с другой стороны, я как-то остро, через артистов этих в тулупах, каких-то несчастных, которые как-то терпят это, вот уже было такое ощущение, что они уже не здесь где-то. То есть все мы уже не здесь. И я с ними. И вот эта острота ощущения мимолетности всего, что с нами происходит в этой жизни, это вопрос, который меня очень сильно мучает. В этом смысле театр очень адекватен этой проблеме, он сегодня есть, а завтра нет. Спектакль вчера был отличный, завтра будет, не знаю, какой, а послезавтра — отвратительный. И вот эта мимолетность театрального искусства, наверное, адекватна тому, чем я мучаюсь.

Замечу, что в «Иванах» многоопытный зритель увидит много всякой, связанной с другими спектаклями, всячины. Вспомнит гоголевские постановки художественного руководителя Александринки Валерия Фокина с важной для него идеей проницаемости мира живых и мертвых, рассматривая костюмы, подумает про спектакли Юрия Погребничко, и, конечно, про прежние работы самого Андрея Могучего по романам Саши Соколова «Школа дураков» и «Между собакой и волком». Ну, а те, что ходили не только по театрам, но и по разным еще ленинградским домам культуры, загрустят о временах, когда жив был Сергей Курехин, и выступала под его руководством «Поп-механика», и все-все в ней было перемешано, и рождало, как и спектакль Андрея Могучего, ощущение всеобщего смешного и жуткого хаоса.

Признаюсь, меня немного печалит то, что в современном кукольном театре все меньше кукол, ну, не хотят актеры оставаться в их тени, играют драматические роли, а в драматическом театре не хотят оставаться в тени актеров, растворяться в них режиссеры, и потому в нем все больше образов и все меньше живых людей.
 

<< Вернуться назад

[версия для печати]
 
  © 2004 – 2015 Educational Orthodox Society «Russia in colors» in Jerusalem
Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: ricolor1@gmail.com