Россия в красках
 Россия   Святая Земля   Европа   Русское Зарубежье   История России   Архивы   Журнал   О нас 
  Новости  |  Ссылки  |  Гостевая книга  |  Карта сайта  |     
Главная / История России / Монархия и монархи / ПРАВЛЕНИЕ ЕКАТЕРИНЫ II (1762-1796) / Князь Потемкин Таврический. Николай Шахмагонов

 
Рекомендуем
Новости сайта:
Дата в истории
Новые материалы
 
Главный редактор портала «Россия в красках» в Иерусалиме представил в начале 2019 года новый проект о Святой Земле на своем канале в YouTube «Путешествия с Павлом Платоновым»
 
 
 
 
Владимир Кружков (Россия). Австрийский император Франц Иосиф и Россия: от Николая I до Николая II . 100-летию окончания Первой мировой войны посвящается
 
 
 
 
 
 
Никита Кривошеин (Франция). Неперемолотые эмигранты
 
 
 
Ксения Кривошеина (Франция). Возвращение матери Марии (Скобцовой) в Крым
 
 
Ксения Лученко (Россия). Никому не нужный царь
 
Протоиерей Георгий Митрофанов. (Россия). «Мы жили без Христа целый век. Я хочу, чтобы это прекратилось»

 
 
Павел Густерин (Россия). Россиянка в Ширазе: 190 лет спустя…
 
 
 
 
 
 
Кирилл Александров (Россия). Почему белые не спасли царскую семью
 
 
 
Протоиерей Андрей Кордочкин (Испания). Увековечить память русских моряков на испанской Менорке
Павел Густерин (Россия). Дело генерала Слащева
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Мы подходим к мощам со страхом шаманиста
Борис Колымагин (Россия). Тепло церковного зарубежья
Нина Кривошеина (Франция). Четыре трети нашей жизни. Воспоминания
Павел Густерин (Россия). О поручике Ржевском замолвите слово
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия).  От Петербургской империи — к Московскому каганату"
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Приплетать волю Божию к убийству человека – кощунство! 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). "Не ищите в кино правды о святых" 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). «Мы упустили созидание нашей Церкви»
Алла Новикова-Строганова. (Россия).  Отцовский завет Ф.М. Достоевского. (В год 195-летия великого русского православного писателя)
Ксения Кривошеина (Франция).  Шум ленинградского прошлого
Олег Озеров (Россия). Гибель «Красного паши»
Павел Густерин (Россия). О заселении сербами Новороссии
Юрий Кищук (Россия). Невидимые люди
Павел Густерин (Россия). Политика Ивана III на Востоке
Новая рубрика! 
Электронный журнал "Россия в красках"
Вышел осенний номер № 56 журнала "Россия в красках"
Архив номеров 
Проекты ПНПО "Россия в красках":
Публикация из архивов:
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг. 
Славьте Христа добрыми делами!

Рекомендуем:
Иерусалимское отделение Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО)
Россия и Христианский Восток: история, наука, культура





Почтовый ящик интернет-портала "Россия в красках"
Наш сайт о паломничестве на Святую Землю
Православный поклонник на Святой Земле. Святая Земля и паломничество: история и современность
 
Николай Шахмагонов
 
Князь Потемкин Таврический

Когда б он не был Ахиллесом...

«Российское солнце погасло, — написал пооводу смерти императрицы Екатерины II Александр Семенович Шишков и прибавил: — Наступил краткий, но незабвенный по жестокости период четырехлетнего царствования Павла!».

Погасло солнце для русских людей, наступил трагический период для тех, кто возвышал славу России, кто побеждал под знаменами величайших полководцев «золотого екатерининского века» Потемкина, Румянцева и Суворова. Эти люди, воспитанные на идеалах чести, мужества и благородства, не поступались своими принципами, за что несли жестокие наказания. Известна судьба Суворова, сосланного Павлом I в далекое имение, известны судьбы многих офицеров и генералов русской армии, русской военной школы, рожденной Румянцевым, выпестованной Потемкиным и развитой Суворовым. Только смерть помешала Румянцеву испытать травлю, подобную той, что испытал Суворов. Правда, Павел I пощадил славу Петра Александровича. Славы же и доброй памяти Григория Александровича Потемкина он не пощадил...

Однажды император заговорил о ненавистном ему Потемкине с бывшим правителем канцелярии князя Василием Степановичем Поповым. При упоминании о Григории Александровиче Павел всегда выходил из себя, не мог сдержать эмоций и в тот раз. Ненависть закипела в нем, и он трижды, доводя себя до истерики, повторил одну и ту же фразу:

— Как поправить зло, которое причинил Потемкин России?

Попов был вынужден дать ответ, но кривить душой не хотел, слишком много значил для него человек, с которым [30] довелось работать не один год и истинную цену которому он знал. Потому ответил дерзко, но с достоинством:

— Отдать туркам южный берег!

Он имел в виду Северное Причерноморье и всю Новороссию, Тамань и Крым.

Павел задохнулся от злобы и побежал за шпагой. Василий Степанович покинул зал и поспешил удалиться из дворца. На следующий день он был отстранен от должности, лишен всех чинов и сослан в свое имение Решетиловку.

Но и после того случая память о величайшем государственном деятеле России не давала покоя Павлу. Узнав о том, что прах Григория Александровича покоится в склепе херсонского храма, император повелел, чтобы «все тело без дальнейшей огласки в самом том же гробу погребено было в особо вырытую яму, а погреб засыпан землею и изглажен так, как бы его никогда не бывало».

Уничтожена была и изготовленная по распоряжению Екатерины II грамота с перечислением заслуг Потемкина, ликвидирован и великолепный памятник, воздвигнутый в Херсоне.

Начался период злобного охаивания памяти величайшего государственного и военного деятеля, полководца, политика, дипломата, администратора и строителя, реорганизатора и преобразователя армии, создателя Черноморского флота, основателя Херсона, Севастополя, Николаева и многих других замечательных городов. Семена сплетен и клеветнических наветов в период царствования Павла I ложились в хорошо удобренную почву. Эти семена дали такие богатые всходы, что потребовались десятилетия на то, чтобы сквозь весь этот буйный сорняк пробились ростки правды.

А между тем люди, которые изучали отечественную историю не по сплетням и зарубежным дилетантским и хулительным изданиям, оспаривали свой взгляд на Потемкина уже в первой четверти XIX века. Так, известный русский государственный деятель Михаил Михайлович Сперанский, вошедший в историю как составитель 45-томного Полного собрания законов Российской империи и 15-томного Свода законов Российской империи, однажды сказал:

— За все восемнадцатое столетие в России было четыре гения: Меншиков, Потемкин, Суворов и Безбородко... [31]

Заметим, что трое из названных были современниками и сподвижниками императрицы Екатерины П. Период ее правления, справедливо названный «золотым екатерининским веком», был на редкость богат талантливыми военными и государственными деятелями, учеными и дипломатами. И это неудивительно. Известный историк Модест Иванович Богданович в труде «Русская армия в век Екатерины II» писал: «28 мая 1762 года вступила на престол императрица Екатерина Великая с твердою уверенностью в нравственные, умственные и материальные силы России и русской армии. Эта вера была основана не только на ясном понимании дел в половине XVIII столетия, но и на изучении истории русского народа, с которым Екатерина II, еще будучи великою княгинею, успела вполне сродниться и полюбить все русское...»

Опора на людей высоких достоинств, прежде всего на русских, была одним из главных направлений ее деятельности, и не случайно прусский посланник в России Сольмс с тревогой доносил Фридриху II: «Все войны Екатерины II ведутся русским умом». Это означало, что прошли времена, когда русские армии возглавляли иноземные наемники, о которых очень метко отозвался несколько позже, когда такие времена воротились, Багратион: «Они всегда многим служат».

Русским умом в период правления Екатерины II велись не только войны, русским умом осуществлялся подъем всего государства Российского, изрядно расшатанного в годы царствования ближайших преемников Петра I, как правило, опиравшихся на иноземцев. Благодаря привлечению к разносторонней деятельности широких народных масс из российских глубинок, началось возрождение национальных — живописи, скульптуры, архитектуры, поднялась на новую ступень техническая мысль.

Императрица не уставала повторять:

— Крупные и решительные успехи достигаются только дружными усилиями всех.., а кто умнее, тому и книги в руки.

Потемкину как раз и были «книги в руки», ибо происходил он именно из российской глубинки, из села Чижово Духовщинского уезда Смоленской губернии.

Род Потемкиных, в прошлом, когда русские умы владели Русью, был знаменит, но утратил былую значимость в начале XVIII века, когда все перемешалось в поднятой [32] на дыбы Петром I России, когда хлынул в нее «на ловлю счастья и чинов» потоп иноземцев, которые, по образному выражению В. О. Ключевского, «посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забрались во все доходные места в правлении». Заметим: «во все доходные места» — ехали не работать, зарабатывать, не пользу приносить, как это всегда выдается, а карманы набивать, как является на самом деле.

Об одном из предков Потемкина, истинном русиче, в статье, посвященной Григорию Александровичу и помещенной в «Сборнике биографий кавалергардов», изданном в Петербурге в 1904 году, сообщается, что «более других известен стольник, позднее думный дворянин и окольничий Петр Иванович, ездивший в 1668 — 1681 годах русским послом в Мадрид, Париж, Лондон и Копенгаген.

Он оставил о себе память в Западней Европе своею упрямою настойчивостью в «почитании» царского величества: он заставил французского короля Людовика XIV снимать шляпу при всяком упоминании царского титула; на аудиенции у датского короля Потемкин не согласился ни стоять, ни сидеть перед больным королем, лежавшим на диване, и ему был принесен особый диван, лежа на котором он вел переговоры с королем. Англичане высоко ценили деловитость Петра Ивановича, подписавшего русско-английский торговый договор, и во время его пребывания в Лондоне был написан портрет русского посла, долго находившийся в Виндзорском дворце...»

Во время посольства в Испанию подручным у Петра Ивановича Потемкина был дьяк Семен Румянцев, предок великого русского полководца Петра Александровича Румянцева. Впрочем, Петр Иванович отличился не только на дипломатическом поприще — был он и неплохим полководцем, одержал несколько побед над поляками.

Отец Григория Александровича не достиг высоких чинов, хотя участвовал в целом ряде войн и кампаний, имел немало ранений и вышел в отставку майором. По рассказам современников, Александр Васильевич Потемкин был человеком гордым, твердым и смелым. Когда появилась возможность уйти в отставку по болезни, он не пожелал заискивать перед чиновником, которого знал по [33] прежней службе далеко не с лучшей стороны. Чиновник этот, бывший унтер-офицер его роты, заседал в Военной коллегии, и от него зависела судьба Александра Васильевича. Узнав мошенника и шалопая, Потемкин воскликнул:

— Как? И он будет меня свидетельствовать! Я этого не перенесу и останусь в службе, как ни тяжки мои раны!

После этого он прослужил еще два года.

Мать Григория Александровича Дарья Васильевна происходила из скромного дворянского рода Скуратовых, была хорошо воспитана, умна, необыкновенно красива — именно ее красоту унаследовал Потемкин — и после возвышения сына стала статс-дамой при дворе.

Родился Григорий Александрович Потемкин 13 сентября 1739 года. Здесь и далее даты даются по старому стилю. Отец, поклонник всего русского, отдал его на учебу сельскому дьячку Семену Карцеву. Там и получил первоначальное свое образование будущий генерал-фельдмаршал. Отец не следовал глупой моде и не стал приглашать для сына французских учителей, что спасло Григория, как метко заметил один из его биографов, от «наполнения головы сведениями в духе наносной просветительской философии», спасло от общения с неучами, невеждами и бандитами, коими в то время «славилась» иноземная публика, подгрызавшая и подтачивавшая еще в недалеком допетровском прошлом здоровый организм России. В книге Ар. Н. Фатеева «Потемкин-Таврический», изданной в 1945 году Русским научно-исследовательским объединением в Праге, приводится такой примечательный факт: «Французский посланник при Елизавете Лопиталь и кавалер его посольства Мессельер, оставивший записки, были поражены французами, встреченными в России в роли воспитателей юношества. Это были большей частью люди, хорошо известные парижской полиции. Зараза для Севера, как они выражаются. Беглецы, банкроты, развратники. Этими соотечественниками члены посольства так были удивлены и огорчены, что посол предупредил о том русскую полицию и предложил, по расследовании, выслать их морем».

Не попал на обучение к подобным жуликам Потемкин и позже, когда его отвезли в Москву на воспитание к двоюродному брату отца Григорию Матвеевичу Кисловскому, бывшему президентом Камер-коллегии. Туда же после [34] смерти мужа перебралась и Дарья Васильевна с дочерьми.

Сначала Григория вместе с сыном Кисловского Сергеем учили приходящие учителя, но не из числа беглых французов, а природные русские. Правда позднее пришлось все-таки выбирать учебное заведение из числа открытых иноземцами. Но и в этом случае Кисловский выбрал пансион, директором которого состоял некий Литке, отличавшийся религиозностью и честностью. Впрочем, семья дяди, по отзывам современников, была столь далека от иноземного влияния и почитания иностранщины, что тот нисколько не опасался так называемой денационализации детей.

После окончания пансиона Григорий стал воспитанником Московского университета. На решение поступить в это гражданское учебное заведение повлияла обстановка, которая царила в семье дяди. Там редко бывали военные, значительно чаще Григорий видел представителей духовенства, с многими из которых близко сошелся. Впрочем, по положению, существующему тогда, выпускники университета имели право на первичный обер-офицерский чин, что же касается службы, в которую, по обычаям того времени, Потемкин был своевременно записан, то воспитанникам предоставлялась отсрочка на время учебы.

Учился Потемкин превосходно и в 1756 году был удостоен золотой медали, а в 1757-м избран в число двенадцати достойнейших воспитанников, приглашенных в Петербург графом И. И. Шуваловым для представления императрице Елизавете Петровне. На Потемкина обратила внимание императрица, Шувалов же, пораженный его знанием греческого языка и вопросов богословия, произвел из рейтаров лейб-гвардии Конного полка в капралы — случай беспрецедентный в истории кавалергардов.

В годы учебы в Московском университете Потемкин пристрастился к чтению. Он проглатывал одну книгу за другой. Летом, приезжая к родственникам в деревню, забирался в библиотеку и, случалось, засыпал с книгой в руках на стоящем там бильярдном столе.

Однажды его товарищ, Матвей Афонин, впоследствии профессор Московского университета, купил специально для Потемкина «Натуральную философию» Бюффона, [35] только что изданную в России. Потемкин вернул книгу на следующий день. Афонин обиделся и упрекнул товарища в том, что тот и не открывал книги. Потемкин тут же убедил его в обратном — содержание ее он знал прекрасно. В другой раз Ермил Костров, тоже однокашник по университету, дал Григорию, по его же просьбе, с десяток книг, которые тот возвратил через несколько дней.

Костров с насмешкой сказал:

— Да ты, брат, видно, только пошевелил страницы в моих книгах. На почтовых хорошо летать в дороге, а книги — не почтовая езда...

— Я прочитал твои книги от доски до доски, — возразил Потемкин и предложил: — Коли не веришь, изволь, экзаменуй!

Костров был поражен тем, что Потемкин в совершенстве знал содержание его книг. Ермил Иванович Костров стал впоследствии бакалавром и известен рядом стихотворений, а также переводом шести песен «Илиады» Гомера на русский язык.

Любовь к чтению подчас отвлекала от занятий. После успеха в Петербурге Потемкин вдруг охладел к наукам и в 1760 году был отчислен из университета «за леность и нехождение в классы».

По-разному биографы Потемкина объясняли случившееся, и все же большинство сходились к тому, что состав преподавателей университета того времени, среди которых были и подобные тем, что описал Мессельер в своих записках, оставлял желать лучшего. Запоем читая книги, причем самого разнообразного содержания, Потемкин получил такие знания, которые подчас превосходили знания его учителей.

С отчислением из университета закончилась и отсрочка от службы в полку. Потемкин решил ехать в Петербург в конную гвардию. Однако дядя не одобрял желания племянника, пытался убедить его окончить образование и склонял к гражданской службе. Были колебания и у самого Потемкина. В те годы он близко сошелся с протодиаконом греческого монастыря Дорофеем и архиепископом Крутицким и Можайским Амфросием Зертис-Каменским. Товарищи даже слышали от него:

— Хочу непременно быть архиереем или министром. [36]

Или:

— Начну военную службу, а нет, так стану командовать священниками.

Он очень серьезно изучал богословие, что отметил граф Шувалов, и действительно подумывал о духовной карьере. Однако выбрал все-таки военную, и выбор его одобрил Амвросий, который дал на поездку в Москву и начало службы в гвардии, что стоило тогда очень дорого, 500 рублей.

Учеба же в университете наложила отпечаток на всю последующую жизнь. Потемкин всегда тянулся к знаниям, и племянник его Л. Н. Энгельгардт вспоминал: «Поэзия, философия, богословие и языки латинский и греческий были его любимыми предметами; он чрезвычайно любил состязаться, и сие пристрастие осталось у него навсегда; во время своей силы он держал у себя ученых раввинов, раскольников и всякого звания ученых людей; любимое его было упражнение, когда все разъезжались, призывал их к себе и стравливать их, а между тем сам поощрял себя в познаниях».

Энгельгардт упомянул поэзию. Оказывается, в юношеские годы Потемкин неплохо писал стихи и был дружен с Василием Петровичем Петровым, впоследствии известным поэтом XVIII века. Петров учил Потемкина языку Гомера и вместе с ним переводил «Илиаду». О литературных же способностях Григория Александровича поэт писал:

Он без усилья успевает,
Когда парит своим умом,
И жарку душу выражает
Живым и племенным пером.
Не тяжких праздных слов примесом
Красот нам в слоге он пример:
Когда б он не был Ахиллесом,
То бил бы он у нас Гомер.

Это стихотворение относится к более позднему времени, когда Потемкин был уже в ореоле славы, — недаром поэт восклицает: «Когда б он не был Ахиллесом!». Отношения между друзьями юности сохранились на всю жизнь. Однажды Петров пригласил Потемкина осмотреть только что открытую типографию, чтобы показать детище, в создании которого принял участие, и, демонстрируя работу станков, ловко набрал и сделал оттиск [37] своего экспромта, посвященного Григорию Александровичу:

Ты воин, ты герой,
Ты любить муз творенья,
А вот здесь и соперник твой —
Герой печатного изделья.

Потемкин в долгу не остался. Попросив Петрова показать, как делается набор, он тут же сочинил ответ, набрал его и с помощью товарища юности сделал оттиск:

Герой ли я? Не утверждаю.
Хвалиться не люблю собой,
Но что я друг всегдашний твой —
Вот это очень твердо знаю!

К сожалению, немногое из написанного Потемкиным сохранилось. Известны лишь некоторые его экспромты наподобие посвященного писателю Федору Григорьевичу Карину и сочиненного на обеде:

Ты, Карин, — Милый крин
И лилеи мне милее!

Судя по отзывам современников, они не отражают в полной мере поэтического дара Потемкина.

Человек разносторонне образованный и одаренный, Потемкин сразу не мог найти себя, ибо, по мнению биографа В. В. Огаркова, в кипучей его натуре «жили часто противоположные крайности, что нередко является признаком людей с дарованиями».

Ведь и выбор военной службы, сделанный им в 1760 году, был тогда еще не окончательным, хотя службе этой с первых дней он отдавался полностью, что сказалось впоследствии, когда пришлось применить на практике все то, чему научился он в лейб-гвардии Конном (впоследствии Кавалергардском) полку в мирное время.

До и после переворота

О государственном перевороте 28 июня 1762 года написано много, однако документов о том, чем конкретно занимался Потемкин и во время подготовки к нему, и в сам тот памятный день провозглашения императрицей Екатерины II, практически не сохранилось, хотя те немногие, что известны, свидетельствуют о том, что он играл далеко не последнюю скрипку... [38]

Уже в первые месяцы своей службы в конной гвардии Потемкин обратил на себя внимание командования и своею прилежностью, и старательностью, и стремлением к совершенствованию знаний военного дела, которые, естественно, у него, еще не нюхавшего пороху, были поначалу невелики. Этот высокий, статный капрал быстро освоил верховую езду. Богатырское его телосложение и прекрасное знание иностранных языков, особенно немецкого, очень пригодились на первых порах.

Вступивший на престол Петр III пригласил в Петербург своего дядю принца Георга Людвига, которого сделал генерал-фельдмаршалом и приписал к конной гвардии. Тут же понадобились адъютанты и ординарцы. Одним из них стал Потемкин, выбранный самим принцем, обожавшим великанов.

Должность ординарца дядюшки российского императора сразу приблизила ко двору, выделила из среды гвардейцев. Вскоре Потемкину был пожалован чин вице-вахмистра. Однако существуют свидетельства, что служба эта не радовала Григория Александровича, не любил он и своего начальника за в лучшем случае равнодушное, а чаще жестокое и бессердечное отношение к русским воинам.

В тот период на Потемкина обратили внимание не только принц и его окружение, но и патриоты, которые были крайне недовольны опруссачиванкем порядков и новым потоком иноземцев, все гуще облеплявших уже не только престол, но и военное ведомство.

В войсках еще жила память о славных победах П. С. Салтыкова и П. А. Румянцева в годы Семилетней войны, результаты которой были сведены на нет одним мановением руки Петра III.

Падение Петра III было предрешено уже тем, что он с пренебрежением, безразличием, а то и презрением относился к русскому народу, легко расплачивался русской кровью за чуждые России цели, даже выделил целый корпус для защиты Пруссии. Секретарь французского посла в Петербурге К.-К. Рюльер указывает на прямую измену России, на которую Петр пошел еще будучи великим князем: «Петр... тайно принял чин полковника в его (Фридриха II. — Н. Ш.) службе и изменял для него союзным планам. Как скоро сделался он императором, то явно называл его: «Король, мой государь!». [39]

Фридрих II, наголову разбитый русскими в Семилетней войне и уже заявлявший: «Как суров, печален и ужасен конец моего пути...», вдруг, по восшествии на престол Петра III, не только получил обратно все потерянное, но, как уже говорилось, стал решать свои цели при помощи русских штыков.

Фридрих отметил собачью преданность императора чином генерала прусской армии...

Все это переполнило чашу терпения, и гвардейцы, хорошо помнившие о другом перевороте, о возведении на престол Елизаветы Петровны в ночь на 25 ноября 1741 года, видели одну возможность спасти Россию от полного разграбления.

Уже после свершения переворота императрица Екатерина II рассказывала в одном из писем к Станиславу Понятовскому, что узел секрета находился в руках троих братьев Орловых, кроме которых в тайну были посвящены около сорока офицеров и примерно десять тысяч солдат к унтер-офицеров.

О предыстории же событий она писала так: «Уже шесть месяцев, как замышлялось мое восшествие на престол. Петр III потерял ту малую долю рассудка, какую имел. Он во всем шел напролом; он хотел сломить гвардию, он вел ее в поход для этого; он заменил бы ее своими голштинскими войсками, которые должны были оставаться в городе. Он хотел переменить веру, жениться на Л. В. (Елизавете Воронцовой. — Н. Ш.), а меня заключить в тюрьму. В день празднования мира (с Пруссией. — Н. Ш.), сказав мне публично оскорбительные вещи за столом, он приказал вечером арестовать меня. Мой дядя, принц Георг, заставил отменить приказ.

С этого дня я стала прислушиваться к предложениям, которые мне делались со времени смерти императрицы...»

Ар. Н. Фатеев в книге «Потемкин-Таврический» писал, что Григорию Александровичу нелегко было разобраться в обстановке при дворе, однако, как прибавляет он, «скоро разобрались в достоинствах Потемкина сотоварищи по гвардии». О роли его в подготовке к перевороту сохранилось очень мало данных, однако те, что имеются, свидетельствуют о серьезной роли Григория Александровича. Привлеченный к готовящемуся делу Орловыми, он принял всем сердцем замысел. На одном из важных [40] этапов событий 28 июня 1782 года, он, действуя смело и решительно, убедил солдат, сомневающихся в законности творимого, присягнуть императрице.

Существует предание, что Екатерина II обратила внимание на будущего своего избранника именно в тот памятный день. Французский посланник граф Филипп де Сеггор в своих Записках о пребывании в России в период царствования императрицы Екатерины II, ссылаясь на рассказ самого Григория Александровича, писал: «Однажды на параде счастливый случай привлек на него внимание государыни: она держала в руках шпагу, и ей понадобился темляк. Потемкин подъезжает к ней и вручает ей свой; он хочет удалиться, но его лошадь, приученная к строю, заупрямилась и не захотела отойти от коня государыни; Екатерина, заметив это, улыбнулась и между тем обратила внимание на молодого унтер-офицера, который против воли все стоял подле нее; потом заговорила с ним, и он ей понравился своею наружностью, осанкою, ловкостью, ответами...»

Примерно также рассказывается и в ряде отечественных источников. К примеру, С. Н. Шубинский, добросовестный биограф Потемкина, собравший и издавший много удивительных историй о князе, уточняет, что случай произошел не на параде, а во время присяги 28 июня 1762 года в конно-гвардейском полку, что очень вероятно. Однако племянник князя граф Александр Николаевич Самойлов высказывает сомнения в том, что причиной знакомства мог стать темляк, ибо Потемкин, будучи вахмистром, не мог его преподнести, «поелику оный был не офицерский». Темляк — это кожаный ремень, сделанный в форме петли с кистью на конце. Он предназначался для надежного крепления оружия. В русской армии и на флоте темляки носили на эфесах холодного оружия офицеры и наиболее отличившиеся унтер-офицеры.

Однако нельзя опровергнуть, что знакомство состоялось именно во время переворота, поскольку из многих документов известно, что Екатерина II знала об участии в нем Потемкина и высоко оценила его роль. Так, в письме Понятовскому она сообщала: «В Конной гвардии один офицер по имени Хитрово, 22 лет, и один унтер-офицер 17-ти по имени Потемкин всем руководили со сметливостью и расторопностью». [41]

Эти строки свидетельствуют о том, что Хитрово и Потемкин чуть ли не главными были действующими лицами в лейб-гвардии конном полку. Такое предположение подтверждают и награды, врученные участникам событий. Один из списков награжденных, в котором значатся фамилии всего лишь 36 участников, открывается Григорием Орловым и заканчивается Григорием Потемкиным. В нем сообщается: «...вахмистр Потемкин — два чина по полку да 1000 рублей». В другом документе, в котором также отмечены немногие, говорится о том, что «жалуется конной гвардии подпоручику Григорию Потемкину 400 душ в Московском уезде Куньевской волости.

Несколько позже, к одной из годовщин своего царствования, императрица вновь отмечает ближайших своих соратников. И опять-таки имя Потемкина стоит рядом с именами маститых мужей. Достаточно сказать, что список открывает генерал-фельдмаршал, ее императорского величества генерал-адъютант, действительный камергер, лейб-гвардии Измайловского полка подполковник, сенатор и кавалер граф Кирилл Григорьевич Разумовский.

Уже при первых встречах императрица произвела на Потемкина неизгладимое впечатление, хотя, как показали дальнейшие события, в мечтах своих он не заходил слишком далеко. Он почитал Екатерину II более как императрицу, нежели как женщину. Она тоже не выделяла его среди прочих своих соратников, отмечая наряду с остальными своими милостями. Так, вскоре после переворота, он стал камер-юнкером. В 1763 году получил назначение на должность помощника обер-прокурора Синода. Это сделано было не случайно — Екатерина II знала об увлечении Потемкина духовными науками и полагала, что никто лучше него не сможет представлять ее интересы в Синоде. В указе ее значилось, что он назначается для того, чтобы «слушанием, читаньем и собственным сочинением текущих резолюций... навыкал быть искусным и способным к сему месту».

Императрица воспитывала и выковывала из своих соратников будущих государственных мужей, военных деятелей, дипломатов, преданных, как и она сама, интересам России.

Трудно сказать, как бы сложилась жизнь Потемкина, доведись ему служить в Синоде долгое время, но судьба [42] распорядилась иначе. В 1763 году с Григорием Александровичем приключилось несчастье, которое послужило затем источником множества сплетен и вымыслов. Он лишился зрения на один глаз. Чего только не написано по этому поводу. По рассказам одних «знатоков» его биографии, он, «бывши еще ребенком, как-то неосторожно играл ножницами и при этом ранил себе один глаз». Другие утверждают, что это произошло во время драки с братьями Орловыми — будто бы «Алексей Орлов своим кулаком лишил Потемкина глаза». По утверждению третьих, он повредил глаз во время игры в мяч, четвертые доказывают, что он потерял его от удара шпагой во время ссоры с придворным.

Однако обратимся к наиболее достоверным источникам, которые ведь тоже существовали в дореволюционной России. В статье, помещенной в «Русском биографическом словаре», издании официальном, имевшем статут энциклопедического, значится, что «в 1763 году Потемкин окривел, но не вследствие драки, а от неумелого лечения знахарем. Что же касается отношений князя Григория Орлова к Потемкину, то императрица в 1774 году говорила Потемкину: «Нет человека, которого он (Орлов. — Н. Ш.) мне более хвалил и, по-видимому, более любил и в прежние времена и ныне, до самого приезда, как тебя».

Отрицается факт драки с Орловыми, столь усердно перепеваемый в угоду обывателю некоторыми писателями, и в «Сборнике биографий кавалергардов», изданном в 1901 году в Петербурге и также являющемся вполне официальным изданием, в отличие от сотен низкопробных брошюр, которыми тоже была «богата» дореволюционная литератора. Но наиболее достоверные свидетельства, на мой взгляд, принадлежат одному из самых близких к Потемкину людей графу Александру Николаевичу Самойлову, его племяннику, его боевому соратнику, который первым, возглавляя левое крыло русской армии, штурмующей Очаков, ворвался в крепость, который отличился при штурме Измаила и на протяжении всей жизни Потемкина был посвящен в самые его сокровенные тайны. Достаточно сказать, что в 1774 году во время венчания Григория Александровича с Екатериной II он был за дьячка... Так вот Самойлов вспоминал, что Потемкин, возвратившись в Петербург из Москвы после коронации [43] Екатерины II, заболел горячкой. Всегда отличавшийся небрежением к медицине, он и в тот раз не пожелал лечиться официально, а воспользовался услугами некоего «Ерофеича», известного в то время как изобретатель водочной настойки. Тот обвязал ему голову повязкой с приготовленной специально смесью. Потемкин вскоре почувствовал сильный жар и боль. Стащив повязку, он обнаружил на глазу нарост и тут же сколупнул его с помощью булавки. Глаз перестал видеть. Не подтверждает Самойлов и то, что Потемкин был обезображен потерей зрения, поскольку глаз не вытек и в общем-то был цел, но безжизнен. Разумеется, некоторую долю красоты Григорий Александрович потерял, но не настолько, как хотелось бы сплетникам. Самойлов свидетельствует: «Тогдашние остроумы сравнивали его с афинейским Альцибиадом, прославившимся душевными качествами и отличною наружностью».

И все же случившееся потрясло его. Он замкнулся, долгое время не выезжал из дому, не принимал гостей, полностью посвятив себя чтению книг по науке, искусству, военному делу и истории, а также «изучая дома богослужебные обряды по чину архиерейскому».

Кстати, ко двору он был возвращен Орловым по поручению императрицы.

19 апреля 1765 года Потемкин получил чин поручика, в котором «исполнял казначейскую должность и надзирал за шитьем мундиров». Надо сказать, что ко всем обязанностям Григорий Александрович относился с исключительной добросовестностью. В частности, «надзирая за шитьем мундиров», занимаясь формой одежды, он настолько изучил этот вопрос, что затем, в период власти, провел полезнейшую для русской армии реформу, надавив форму одежды «от неупотребительных излишеств».

Интересны сведения, сообщенные о том периоде жизни Григория Александровича Ар. Н. Фатеевым в книге «Потемкин-Таврический». «Можно сказать одно, — пишет автор, — что его (Потемкина. — И. Ш.) петербургское времяпрепровождение не напоминало того же знати и гвардейской молодежи. Он предался ревностному изучению строевой службы и манежной езды. В этих вещах проявил большую ловкость, чем в великосветских салонах и эрмитажных собраниях. Эрмитажных собраний... было три рода: большие, средние и малые. Приглашаемый [44] на малые собрания, состоявшие из самых близких императрице особ, Потемкин не отличался ни изящными манерами, ни ловкостью, подобной той, какую проявлял в конном строю. Как эрмитажный гость, он приводил в конфуз хозяйку. Благодаря геркулесовой силе, ему случалось ломать ручки от кресел, разбивать вазы и пр. Любительница законодательствовать, Екатерина приняла это во внимание при составлении эрмитажных правил. Что и Потемкину шутливо указано. Однако ему уже тогда прощалось и сходило с рук, о чем другие не решались подумать. Екатерина знала и ценила его службу, не имеющую общего с великосветским гвардейским времяпрепровождением...»

Екатерина II, в отличие от своих предшественниц на престоле, ценила прежде всего деяния на благо Отечества. Ветер добрых перемен коснулся всех сторон российской жизни, в том числе и наиболее важной — военной. Автор «Истории русской армии и флота» профессор Императорской военной академии Генерального штаба А. К. Баиов отметил, что с 28 нюня 1762 года началась «наиболее блестящая эпоха в истории русского военного искусства». И причину этого он видел в «понимании императрицей России русского дела, интересов, ее исторических задач, свойств и характера русского народа».

В одной из старых книг содержатся интереснейшие размышления о роли армии в жизни государства: «Все большие расы повелительницы были расами воинственными, и та, которая теряет твердые воинские доблести, напрасно будет преуспевать в торговле, в финансах, науках, искусствах и в чем бы то ни было: она потеряла свое значение; поэтому в жизни народа первое место должны занимать войска, а следовательно, и военная наука, которая есть искусство воевать и готовиться к войне...»

Императрица внимательно изучала и любила историю. Она часто повторяла:

— Не зная прошлого, можно ли принимать какие-либо меры в настоящем и будущем?

Екатерина II знала прошлое России и, безгранично полюбив саму Россию, не могла не полюбить ее прошлое, не могла не гордиться им. Исполнены этой гордости такие ее слова, которые не могут не заставить встрепенуться и сердца [45] потомков: «Знающим древнюю историю нашего Отечества довольно известно, что воинство Российское, когда еще и просвещение регул военных ему не поспешествовало, войска мужественного имя носило. Но видевшим века нашего, когда к храбрости его природной дисциплина военная присоединилась, доказательно и неоспоримо, что оружие Российское там только славы себе не приобретает, где руки своей не подъемлет».

С первых лет своего царствования императрица делала все от нее зависящее для преумножения славы России и ее могущества. Она прекратила разбазаривание национальных богатств, заботилась о преумножении населения, о его образовании и воспитании. Она по-своему полюбила Россию и русский народ, хотя и оставалась представительницей своего класса, кстати безмерно преданного Отечеству, она оставалась убежденной, что стране необходима самодержавная власть и что «всякое иное правление не только было бы России вредно, но и вконец разорительно».

А ведь, если признаться, трудно здесь поспорить с Екатериной II, которая в пору своего правления, в пору монархического правления, то есть, как мы привыкли считать, абсолютно антинародного, добилась небывалого расцвета России, возвращения отторгнутых от нее земель, возведения новых цветущих городов, повышения благосостояния всех слоев народа. Сделала это не сразу и с трудом, но ведь сделала... А каковы результаты иных прогрессивных форм правления, теперь мы и сами воочию убедились, причем убедились на собственном опыте...

Вот какие интересные данные приводит в своих записках адмирал II. В. Чичагов. Он сообщает, что во время царствования Екатерины II «государственный доход простирался до ста миллионов рублей; Ея преемники возмечтали после того о доходе в четыреста миллионов рублей и вообразили себя богаче, на самом же деле чудесным образом обеднели. Рубль во времена Екатерины стоил четыре франка, тогда как благодаря экономии, чистоте нравов и финансовому искусству — стоимость его упала впоследствии на пятнадцать и даже на двадцать копеек. Офицер, получавший триста рублей жалованья, или генерал-майор, получавший тысячу, имели на самом деле в четыре с половиною раза более, нежели получают ныне, несмотря на весьма незначительные прибавки в несколько [46] копеек, сделанные к их окладам в разное время. Государственный кредит был тогда, если не в самом, сколь возможно цветущем положении, то по крайней мере гораздо выше того, который был впоследствии, и стоял высоко, несмотря на фаворитизм и на войны, которые Екатерина была принуждена вести с соседями и в которые Ее вовлекли англичане и шведы, завидовавшие Ее успехам».

Слова чистота нравов и экономия, конечно, в пору бы взять в кавычки, ибо в данном случае Чичагов иронизировал, имея в виду стандартные обвинения, делаемые в адрес Екатерины по тому поводу, что она была расточительна и наносила ущерб казне, одаривая фаворитов. Он тут же и доказывает несостоятельность этих обвинений, приводя сравнение доходов государства и окладов военных.

О поисках императрицей способов к улучшению участи народа свидетельствует и собранная ею «Комиссия об уложении». Она нам интересна с той еще точки зрения, что активное участие в ее работе принял Григорий Александрович Потемкин. 19 июня 1766 года он был назначен командиром 9-й роты лейб-гвардии конного полка, а в 1767 году с двумя ротами этого полка был направлен в Москву для «несения обязанностей по приставской части». Кроме того, он стал еще и опекуном «татар и других иноверцев», которые сделали его своим депутатом, дабы он отстаивал их права «по той причине, что не довольно знают русский язык». Уже тогда он детально изучил нравы малых народов, историю их, быт, привычки, что очень помогло его деятельности в период управления Новороссией и другими южными губерниями России.

Известно, что в тот период Григорий Александрович близко сошелся с автором записок об освобождении крестьян и сочинений по истории России Елагиным. Потемкин был сторонником отмены крепостного права в России, кстати, рассматривала вопрос об этом и сама императрица. Но надо учитывать, в каком состоянии тогда находилась Россия, не готовая к подобному шагу. Екатерине II было известно, что большинство помещиков категорически против подобных реформ, власть же ее еще недостаточно укрепилась, чтобы можно было рассчитывать на успех любого предприятия. Надо еще учесть и то, что русские помещики, первые заводчики и фабриканты зачастую [47] находились под большим влиянием своих управляющих, почти поголовно иноземных наемников. Эти управляющие, стремясь набивать свои карманы, для чего они и прибыли в Россию, доводили эксплуатацию крестьян и рабочих до ужасающих пределов. Им тоже невыгодно было освобождение крестьян, которое не сулило прямых выгод.

«Комиссия об уложении» должна была решить немало вопросов государственного устройства страны, недаром же Екатерина II ввела в нее многих людей, которым совершенно доверяла. Кроме перечисленных обязанностей, Потемкин еще состоял членом комиссии духовно-гражданской, отстаивая в ней интересы и идеи императрицы. В 1768 году Екатерина II сделала его камергером и, видя успехи его на гражданской службе, освободила от воинской.

Однако в том же 1768 году началась русско-турецкая война, и, едва загремели пушки, Потемкин стал рваться на поле битв. 2 января 1769 года маршал собрания «Комиссии об уложении» А. В. Бибиков объявил, что «господин опекун от иноверцев и член комиссии духовно-гражданской Григорий Потемкин по Высочайшему Ея Императорского Величества соизволению отправляется в армию волонтером».

Давая свое соизволение, императрица сказала:

— Плохой тот солдат, который не надеется быть генералом.

Мы привыкли считать, что слова эти принадлежат Суворову, однако А. Н. Фатеев отдает их авторство Екатерине II. Вполне возможно, Александр Васильевич Суворов, с большим уважением и почтением относившийся к государыне, услышав их от нее, часто затем повторял. Вообще многие крылатые фразы мы приписывали тем или иным деятелям совершенно необоснованно. В одной из книг русского историка ординарного профессора Императорской академии Генерального штаба генерал-майора Д. Ф. Масловского приводятся слова Потемкина, очень известные нам: «В военном деле нет мелочей». Масловский, издавший книгу в конце XIX века, не мог их переписать из послереволюционных брошюр о «Красной Армии»...

Однако вернемся к решению императрицы отпустить Потемкина на театр военных действий. Она, конечно, понимала, [48] что направляется он не на милую прогулку, а едет туда, где свистят пули, где витает смерть. Но имея отважное сердце, она уважала отвагу в своих подданных. О себе же говорила: «Если бы я была мужчиною, то смерть не позволила бы мне дослужиться до капитанского чина».

Потемкин уехал в действующую армию поручиком. Впереди у него могли быть и победы, но могла быть и смерть...

«Он сам искал везде употребляться...»

В конце августа 1769 года главнокомандующий 1-й армией генерал А. М. Голицын докладывал императрице по поводу одного из сражений с турками: «Непосредственно рекомендую Вашему Величеству мужество и искусство, которое оказал в сем деле генерал-майор Потемкин, ибо кавалерия наша до сего времени не действовала с такою стройностью и мужеством, как в сей раз под командою вышеозначенного генерал-майора».

Таков отзыв заслужил человек, которому еще несколько месяцев назад тот же Голицын не решался доверить в командование какое-либо подразделение. В том не было, впрочем, ничего удивительного. Высокий придворный чин и невысокий военный ставили в замешательство. Первое время Потемкина держали при штабе, не поручая никаких боевых дел. И тогда Григорий Александрович обратился с личным письмом к императрице, в котором просил сделать его положение в армии более определенным. Касаясь же своего личного желания, писал: «Склонность моя особливо к коннице, которой и подробности я смело утвердить могу, что знаю; впрочем, что касается до военного искусства, больше всего затвердил сие правило, что ревностная служба... и пренебрежение жизни бывают лучшими способами к получению успехов».

Письмо он отправил в Петербург 24 мая 1769 года, а уже в июне получил в подчинение кавалерийский отряд в несколько эскадронов, с которым ему предстояло действовать в авангарде корпуса генерала А. А. Прозоровского. А вскоре довелось принять боевое крещение. Это случилось 19 июня 1769 года под Хотином. В первом же бою Потемкин проявил мужество и распорядительность и заставил обратить на себя внимание командования. Особенно [49]

Пугачевщина

Наибольшего успеха Пугачеву удалось достичь в конце 1773 года, когда его полчища взяли крепости Илецкий городок, Рассыпную, Нижне-Озерную, Татищевскую, Чернореченскую и обложили Оренбург. В октябре в Петербурге впервые заговорили о бунте с тревогой, а 23 ноября Московский генерал-губернатор писал Екатерине о необходимости выделения крупных сил для борьбы с мятежником и явном недостатке уже выделенных для этого.

К концу года опасность в полной мере была оценена и при дворе. Тогда-то и направила императрица Потемкину письмо, которым вызвала его из армии.

В одной из старых книг, кстати, вызывающей больше доверия, нежели продиктованные антироссийским социальным [62] заказом послереволюционные издания, именуемой «Двор и замечательные люди в России во второй половине XVIII столетия» говорится: «Пугачев был донской казак. В 1770 году он находился при взятии Бендер. Через год по болезни отпущен на Дон, там за покражу лошади и за то, что подговаривал казаков бежать за Кубань, было положено отдать его в руки правительства. Два раза бежал он с Дона и, наконец, ушел в Польшу, где скрывался у раскольников».

Вот тебе и народный герой, вот тебе и великий предок... Обыкновенный конокрад и изменник родины, ведь уговоры бежать за Кубань во владения Турции, с которой Россия вела войну, не что иное, как измена. Впрочем, предателем своего отечества Пугачеву стать удалось. Не сумев удрать в Турцию, он сбежал в Польшу, которая, как известно, также была противницей России. Таким образом, в начале своего «героического» пути Пугачев совершил два уголовных преступления — кражу и измену. О его дальнейших деяниях поведал профессор Дерптского университета А. Г. Брикнер в книге «История Екатерины Второй»: «Здесь, на польской границе, в одном раскольничьем монастыре, его (Пугачева. — Н. Ш.) натолкнули на мысль назвать себя Петром III и вооружить казаков на юго-востоке против власти. Руководствуясь этими внушениями и получив кое-какие денежные средства... Пугачев явился на Урале.., где вскоре был схвачен. Его привезли в Казань, откуда ему удалось бежать...»

Относительно того, что бунт возник не сам собой и что первые сподвижники Пугачева были им куплены, есть некоторые интересные данные, правда, иногда разноречивые. А. Г. Брикнер в той же книге пишет, что Алексей Орлов, который, как известно, в ту пору находился в Италии, «подозревал в пугачевщине какую-то интригу Франции. Такое же предположение было высказано Вольтером».

Могло ли быть подобное? Безусловно. Ведь недаром в польском монастыре Пугачева снабдили средствами для осуществления бунта. Цель-то предельно ясна. Шла война, в предыдущие годы турки потерпели целый ряд жесточайших поражений. Полякам надо было придумать средство спасти союзников, которых они сами подтолкнули к войне, надо было также ослабить Россию еще и для того, чтобы русские не добились еще больших успехов на Дунае [63] и Северном Причерноморье, не преуспели в освобождении Молдавии и Валахии, к чему также стремились, желая помочь народам, томившимся под бесчеловечным османским игом. В предотвращении победоносного шествия русских армий была заинтересована и Франция, поддерживавшая Турцию, но не из любви к варварам, а лишь потому, что варвары были против России.

И вот еще один интересный факт. После победоносных кампаний 1770 и 1771 годов турки, оказавшиеся на грани поражения, согласились на мирные переговоры, но затягивали их настолько упрямо, что можно было понять — они ожидали важных событий, обещавших спасти их. И дождались... Кстати, когда вспыхнул пугачевский бунт, переговоры были прерваны полностью и боевые действия на Дунае возобновились.

Пугачевщина позволила противникам России вздохнуть свободнее, ибо оттянула с театра военных действий, особенно с второстепенного направления, часть сил. Против Пугачева были посланы и боевые генералы, так необходимые на Дунае, — сначала Потемкин отправил на борьбу с мятежниками П. И. Панина, а затем и Суворова.

Итак, сначала в ход пошли деньги, затем эксплуатировались добрые чувства и вера людей, которым внушали, что они идут за правое дело, идут защищать обиженного императрицей доброго царя. Сколь «добр» был Петр III для России, теперь хорошо известно... Правда, некоторые историки признают за ним кое-какие милосердные действия — в частности, Чичагов пишет об отмене Петром III некоторых садистских законов, введенных для истязания русских Петром I. Впрочем, этот факт столь серьезен, что лучше процитируем написанное русским адмиралом: «Со времен Петра I до Петра III, все русские без всякого изъятия, равно подлежали самым позорным наказаниям и самым произвольным насилиям, которым когда-либо обрекалось на жертву бедное человечество... Столь презренное положение продолжалось до воцарения Петра III, который впервые даровал дворянству указ об уничтожении телесных наказаний... Прибавим к сему, что этот государь упразднил гнусную Тайную канцелярию, в которой подвергали пыткам людей, туда приводимых. Это единственные черты добродетелей человеческих в биографии этого царя...» [64]

Порой один маленький добрый фактик, маленький потому, что Петр III не освободил от истязаний всех русских людей, а сделал снисхождение лишь дворянам, разносится в народе и обретает немыслимые размеры. И вот уже ненавидевший и презиравший русский народ и все русское Карл Петр Ульрих, на русский лад Петр Федорович, в устах агитаторов обрел славу милосердного и просто обожающего народ демократа, а поистине милосердная и обладающая неизмеримо большими достоинствами императрица оказалась ошельмованной. Но не все, даже преступники, верили агитаторам Пугачева. В книге «Двор и замечательные люди в России во второй половине XVIII столетия» отмечено: «Злодей, освобождая заключенных преступников, умерщвлял тех, кои ему противились. Последние подвергались жестоким казням, некоторые были сожжены заживо».

И снова была агитация...

«Пугачев обнародованиями своими, — читаем мы далее в книге, — уловлял легковерных, освобождал от податей, от рекрутских наборов, убеждал истреблять дворян, давал курить вино, владеть угоднями и торговать «безданно и беспошлинно», словом, как сказано в обнародовании, «будете яко звери в поле жить».

А теперь посмотрим, кто мог идти к Пугачеву добровольно? Прежде всего те, кому правилось грабить и убивать. Те, кому не хотелось идти в армию и защищать Отечество. Да, но как же сам-то Пугачев смотрел на проблемы защиты Отечества? Да никак. Ему нечего было бояться победы поляков и турок, на которых, впрочем, как показали дальнейшие события, он не слишком и надеялся.

Поддерживали его и люди, которые на «курении вина» наживали капиталы. Правительство Екатерины II преследовало спаивателей, ибо никогда целью этого правительства не являлось спаивание собственного народа.

И опять-таки Пугачев столкнулся не только с продажными тварями и жуликами, которых везде во все времена, к сожалению, вдосталь. Он столкнулся со здоровыми силами народа, и пришлось ему уничтожать безжалостно не только дворян, против которых якобы было направлено восстание, но и «несознательных» крестьян, дворовых людей, «разночинцев», которые не хотели никак подрывать устои России. Таких он казнил по сценарию, описанному [65] в книге «Двор и замечательные люди». Подводя к Пугачеву жертву, холуи с почтением вопрошали:

— Не прикажете ли вешать?

Ничего не отвечая, Пугачев махал платком, и казнь совершалась. Тем же, кто вставал на его сторону, предлагалось присягнуть. Они падали с ноги и целовали руку самозванному императору, который, правда, брезгуя своими «подданными», прикрывал ее полотенцем.

Для сравнения приведем другой пример, пример того, как общалась со своими подданными императрица Екатерина II. Граф де Сепер, сопровождавший се в путешествии в Белоруссию, вспоминал: «Каждое утро, поработав с час, Екатерина, перед отъездом, принимала являвшихся к ней чиновников, помещиков и купцов, того места, где останавливалась; она допускала их к руке своей, а женщин целовала и после этого должна была уходить в туалетную, потому что, по общему обыкновению в России, все женщины, даже мещанки и крестьянки, румянились, и по окончании такого приема все лицо государыни было покрыто белилами и румянами».

По неполным данным Пугачев зверски казнил около 700 дворян, 135 разночинцев, 53 священника, 86 дьяконов, 35 купцов, 167 дворовых людей и 103 крестьян.

Огромный вред принес он и государственной границе России. Первый удар приняли на себя российские пограничные крепости, защищавшие юго-восточные рубежи державы. Они предназначались для прикрытия государственной территории от нападения банд кочевников и прочих нарушителей, но уж конечно не были приспособлены для борьбы с огромными полчищами. Верные своему воинскому долгу, коменданты этих крепостей и офицеры, служившие в них, оборонялись до последней возможности, чем заслужили лютую ненависть Пугачева. Так, подойдя к Илецкому городку, самозванец направил атаману Портнову требование выйти к нему с повинной. Атаман ответил отказом. Пугачев послал подметные письма в гарнизон, который состоял в основном из яицких казаков. Те взбунтовались. Портнова схватили сообщники Пугачева и повесили вместе с офицерами городка и всей его семьей. После этой «победы» банда три дня пропьянствовала в городке, а затем двинулась дальше. На пути оказалась крепость Рассыпная, имевшая лишь невысокую деревянную ограду. Комендант крепости секунд-майор [66] Веловский попытался организовать оборону, но уж куда там. Его повесили вместе с женой и офицерами. Жену предварительно, как уже стало входить в обычай мятежников, изнасиловали.

В крепости Нижне-Озерной мятежники устроили кровавую оргию. Они долго издевались над комендантом офицером Харловым, затем изрубили его вместе с офицерами гарнизона на куски. Красавица жена Харлова успела бежать и укрыться в крепости Татищевской, где был комендантом ее отец, офицер Елагин. Он тоже «осмелился» сопротивляться. Пугачев, обратив внимание на тучность коменданта, приказал с него с живого содрать кожу, что и исполнили с охотой его сообщники, которые затем мазали жиром коменданта свои раны. Трудно поверить в подобные изуверства, трудно поверить, что на такое могли пойти люди, ведомые светлой идеей, а ведь именно такими изображались мятежники в последние семь «праведных» десятилетий. Но какова же идея? Смена одного царя на другого — смена великой и милосердной государыни на конокрада, изменника Родины, бандита и садиста?!

Сравним отзывы о них современников, отзывы, которые можно найти лишь в дореволюционных изданиях. Величайший русский поэт Гавриил Романович Державин писал об императрице:

Екатерина в низкой доле
И не на царском бы престоле
Была б великою женой...

Действительный член Российской академии наук, племянник знаменитого поэта и драматурга А. П. Сумарокова, автор трудов «Обозрение царствования Екатерины Великия» и «Черты Екатерины Великия», а также многих публицистических и драматургических произведений Павел Иванович Сумароков писал: «Екатерина была кротка, приветлива, милостива, и все старались подражать ей в том, по крайней мере, по наружности, казались добрыми».

А вот свидетельства о деяниях Пугачева... «Жену несчастного Елагина, с которого по его приказу содрали кожу, Пугачев приказал изрубить на куски. Дочь их, вдову накануне умерщвленного им Харлова, по свидетельству современников бывшую красоты удивительной, он продержал более месяца как наложницу, а семилетнего брата ее назначил своим камер-пажом. Но потом, по подозрению [67] своих приближенных, уступил их требованию и приказал расстрелять несчастную Харлову с ее братом. Не совершенно лишенные жизни, они в крови подползли друг к другу и, обнявшись, испустили дух».

Перечень злодеяний можно продолжать бесконечно. Пугачев очень любил сжигать людей заживо, любил «пятерить» их, то есть отрубать поочередно сначала конечности, а уж потом голову. Как известно, его самого было принято решение четвертовать, но императрица приказала сначала отрубить ему голову, чтобы не мучился.

Казалось бы, весь этот перечень «заслуг» самозванца не имеет прямого отношения к Потемкину, но нельзя не упомянуть о злодеяниях, поскольку нам долго вдалбливали в голову, что те, кто действовал против Пугачева, и сатрапы, и изверги, и тому подобное...

Потемкин принял активное участие в организации борьбы с пугачевщиной, но справедливо ли назвать его сатрапом и извергом. Он действовал во имя державы, ибо Пугачев был прежде всего врагом России, действуя с целью ее ослабления и способствуя тем самым врагу, с которым сражались на Дунае русские армии.

Григорий Александрович ежедневно просматривал все донесения, поступавшие с театра борьбы с Пугачевым, наиболее важные докладывал императрице с готовыми уже своими соображениями. Так, узнав, что пугачевские банды двинулись на Дон, немедленно направил соответствующие распоряжения по предотвращению разорения донского края. Своевременно принятые меры заставили мятежников отказаться от замыслов поднять на борьбу с Россией Войско Донское. Да и не собирались донцы связывать себя с конокрадом и изменником. Передовые отряды Пугачева встретили сопротивление на краю Донской земли. Жаркий бой полчищ мятежников с небольшим отрядом старшины Кульбакова разгорелся в районе станицы Березовской. Силы оказались слишком неравными, и донцы полегли почти все поголовно. Раненых мятежники после истязаний добили, а станицу сожгли Дитла.

Навстречу врагу смело бросился полковник Алексей Иванович Иловайский, который действовал по личному распоряжению Потемкина, однако мятежники повернули к Царицыну, близ которого были разбиты Михельсоном.

Ар. Н. Фатеев писал: «Дальнейшее участие Потемкина в принятии мер против пугачевского восстания свидетельствует [68] о более глубоком понимании происшедшей), чем обычного администратора, хотя бы и облеченного большой властью. Он задумался над специальными причинами восстания. Его интересовали не столько главари восстания, сколько увлеченные ими массы.

У главарей восстания всегда бывают более или менее одинаковые методы. Неграмотные Пугачевы походят в этом отношении на Пугачевых с университетским образованием: преобладает примитив игры на страстях».

Интерес Потемкина к рядовым участникам восстания объясним и тем, что в бунте участвовали, кроме яицких казаков, раскольников, беглых крепостных и отпущенных на свободу каторжников, татары, киргизы, мордва, мещера, башкиры, черкесы, пленные турки. А ведь в период работы в «Комиссии по уложению» Григорий Александрович являлся опекуном некоторых из тех народов.

Казанский губернатор Брэнт, который вел расследование восстания, назвал его участников сбродом. Фатеев по этому же поводу писал: «Но, как бывает в революционное время, каждый влагал свое неудовольствие в движение. Оно нашло вождя, кто бы он ни был. По определению ближайшего сподвижника Пугачева Мясникова: «Хоть князь из грязи».

Интересно, что Потемкин определил две главные причины восстание: крепостное право и плохое управление инородцами.

А. Г. Брикнер приводит слова самозванца, этого «князя из грязи», сказанные им на первом же допросе, на котором он тотчас предал всех сообщников, заявив, что будто бы они его побуждали к свирепости. Пугачев заявил, что «не думал к правлению быть и владеть всем Российским царством», а шел на мятеж, проливал кровь людей, надеясь, что ему «удастся поживиться или убиту быть на войне...». Самозванец признался, что его девиз: «День мой — век мой!» Вот ради чего он грабил, жег, убивал и истязал людей.

После смерти Бранна для расследования причин пугачевщины был направлен троюродный брат Григория Александровича Павел Сергеевич Потемкин, которого Екатерина II знала с самой лучшей стороны. Это был образованный человек, выпускник Московского университета. Дело он вел добросовестно, всячески помогая Григорию Александровичу выявлять главные причины [69] происшедшего. Павел Сергеевич направлял в столицу депутации и представителей малых народов, дабы дать Григорию Александровичу побеседовать с людьми, способными помочь в установлении истины.

Быть может, уже под влиянием этих событий и размышлений над ними Потемкин предметом своей деятельности сделал расселение населения из приобретенных областей на юге России. Нужно добавить, что в Новороссии, в краях, управляемых Потемкиным, крепостного права не было. Отношение же Григория Александровича к этому позорному явлению видно из многих действий, приказов, ордеров, писем и других документов, один из которых, очень характерный, привожу ниже.

31 августа 1775 года Потемкин писал в секретном ордере генералу Муромцеву: «Являющимся к вам разного звания помещикам с прошениями о возврате бежавших в бывшую Сечь Запорожскую крестьян, объявить, что как живущие в пределах того войска вступили по Высочайшей воле в военное правление и общество, то и не может ни один из них возвращен быть...»

Чьи же в данном случае в большей степени интересы отстаивал Потемкин — дворян-крепостников или крепостных? Конечно, можно возразить, что ему были нужны люди, потому он и отстаивал их. Но требовались они не для личных нужд, не для строительства дворцов, по-нынешнему дач, а для освоения Новороссийского края, для строительства новых городов и портов, создания Черноморского флота, для повышения могущества армии и укрепления южных границ России. Они нужны были для Отечества!

«Солдат есть название честное...»

С первых же месяцев пребывания на посту вице-президента Военной коллегии Потемкин занялся преобразованиями в русской армии. Важным направлением этой деятельности он считал облегчение службы солдат. Работы оказалось непочатый край. В «Сборнике биографий кавалергардов» отмечалось: «Еще до рождения Потемкина, в 1737 году, русская армия взяла Очаков, над которым он столь потрудился пятьдесят лет спустя, и в годы его юности побеждала уже Фридриха II, несмотря на многие недостатки [70] ее устройства. Эти недостатки сознавали и с ними боролись Румянцев, Панин, Суворов, но поборол их Потемкин.

В своей книге «О русской армии» генерал-поручик Степан Матвеевич Ржевский так оценивал состояние войск до реформ, проведенных Потемкиным: «Люди отменно хороши, но как солдаты слабы; чисто и прекрасно одеты, но везде стянуты и задавлены так, что естественных нужд отправлять солдат не может: ни стоять, ни ходить спокойно ему нельзя».

К сожалению, слабую подготовку имели не только солдаты, но и офицеры, и генералы. Однажды в период Семилетней войны генерал-фельдмаршал А. Б. Бутурлин, расстелив перед собой карту, начат постановку боевых задач подчиненным командирам. При этом присутствовал президент Военной коллегии генерал-фельдмаршал З. Г. Чернышев. Он сразу заметил, что Бутурлин вовсе не понимает, что показывает на карте — обстановку ему нанесли еще прежде, офицеры квартирмейстерской службы. Чернышев, воспользовавшись тем, что Бутурлин отвлекся, потихоньку перевернул карту другим концом. Не обратив на то внимание, главнокомандующий продолжал водить карандашом перед собой по... морю.

— Тут утонешь, — с иронией проговорил Чернышев, отводя в сторону руку главнокомандующего.

Уже во время первых инспекционных смотров Потемкин стал обращать главное внимание не на внешний блеск, а на боеспособность войск. Полки, по его докладам, отличались «исправностью людей и лошадей», и их снаряжение было вполне прилично, что отдавало «начальнику справедливость». Однако подготовка многих полков оставляла желать лучшего, на что и указывал Григорий Александрович в своих докладах. Обращая внимание на необходимость самого серьезного подхода к обучению и воспитанию солдат, Потемкин требовал, чтобы офицеры обучали подчиненных, «избегая сколько можно бесчеловечных и в обычай приведенных к сему побои, творящих службу отвратительною, но ласковым и терпеливым всего истолкованием...»

Но кто же привел в обычай издевательства и зуботычины? Кто сделал упор на палочную дисциплину, а не на сознательное отношение к исполнению воинского долга? [71] Ответ на этот вопрос можно легко найти, если вспомнить, с чьего правления в России начались садистские изуверства. Да, все это было с петровских времен, о чем писал адмирал П. В. Чичагов. Именно при Петре проникли во многие эшелоны государственное власти и в военное управление иноземцы, которые не щадили русских людей, а заодно и Петра I убедили в том, что порядок можно навести лишь изуверскими методами.

Непонятно только, зачем нужно было что-то менять — Россия и в прежние века была непобедима, ее войска били многих ворогов, проиграв лишь несметным полчищам монголо-татарским, да и то проиграв временно.

Русский военный историк профессор генерал-майор Н. Ф. Дубровин писал о положении дел в середине XVIII века: «Необходимо заметить, что в русской армии в это время был наплыв иностранных офицеров, преимущественно немцев. Их принимали без всякого разбора, и современники среди себя видели камердинеров, купцов, учителей, переодетых российскими штаб-офицерами. Офицерский чин давался многим и без всякого затруднения. Его получали подрядчики, умевшие угодить сильному, влиятельному лицу, и дети, едва вышедшие из пеленок».

Екатерина II в первых же указах запретила производить в офицеры и даже записывать в полки детей, не достигших пятнадцатилетнего возраста. Стремилась она всячески и ограничить в армии число иноземных наемников, хотя что касается людей достойных, проявивших себя во многих походах и войнах, то для них делались исключения на протяжении всего ее царствования.

Бороться было нелегко, ибо засилие иноземцев оказалось подавляющим. Вот с каким положением столкнулся Алексей Иванович Хрущев, писавший уже в чине генерала от инфантерии книгу: «Размышления, в каком состоянии армия была в 1764 году»: «Вступил я в службу самым маленьким офицером в армию... С солдатом иноземные офицеры обращались грубо и жестоко; палка была в таком употреблении, что, стоя в лагере, от зари до зари, не проходило часа, чтобы не было слышно палочной экзекуции... Всякий офицер, по своим нравственным качествам и образованию мало отличавшийся от солдата, старался палкою доказать свое достоинство и значение».

Григорий Александрович Потемкин, вступивший в службу еще до восшествия на престол Екатерины II, безусловно, [72] был свидетелем этого положения и уяснил всю его низость и пошлость. Недаром уже в годы русско-турецкой войны он в своем отряде завел совершенно иные порядки. Впрочем, во всей армии Румянцева они резко отличались от того, что творилось в других объединениях российских войск.

Получив пост вице-президента Военной коллегии, Потемкин стал добиваться прекращения изуверств повсеместно, опираясь в деятельности своей на милосердие императрицы, которая была с ним в этом полностью солидарна.

Можно привести десятки приказов и ордеров, свидетельствующих о борьбе Потемкина с порядками, насажденными иноземцами. «Г. г. офицерам гласно объявите, — писал он в одном из приказов, — чтоб с людьми обращались с возможною умеренностью, старались бы об их выгодах, в наказаниях не преступали дозволенных были бы с ними так, как я, ибо я их люблю, как детей».

В другом приказе он требовал: «Наблюдайте крайне, чтоб гг. штаб- и обер-офицеры больше увещанием и советом, а отнюдь не побоями солдат всем экзерцициям обучать старались».

Забота проявлялась не только в требовании умеренности в наказаниях и терпения в обучении. Потемкин неоднократно подчеркивал, что солдату необходимо своевременно выдавать все, положенное по штату. «Строго я буду взыскивать, — писал он, — если какое в том нерадение будет, и если солдаты будут подвержены претерпению нужды от того, что худо одеты и обуты».

Будучи сам предельно честным и щепетильным в отношении денег человеком, Григорий Александрович сурово карал тех, кто не брезговал средствами, предназначаемыми для подчиненных. «Употребите старание ваше, — писал он одному из подчиненных генералов, — пресечь неприличное офицерами распоряжение деньгами солдатскими. Полковой командир может сие учинить по их (солдат) только просьбе, когда может доставить потребные вещи ниже той цены, за какую сами они купить могли».

Требования подкреплялись суровыми взысканиями. Так в ордере от 9 мая 1788 года Потемкин писал генеральс-адъютанту Рокосовскому: «Предерзкие поступки некоторых офицеров вверенных вам баталионов Фанагорийского гренадерского полка требуют всей законной над [73] ними строгости, которую и принужден я употребить над ними... Предписываю чрез сие капитана Свиязева за мучительные подчиненным побои.., лиша чинов, написать в рядовые. Капитана Суняшова и подпоручика Бураго за продажу солдатского провианта, лиша также чинов, но только на три года, равномерно причислить рядовыми. Прапорщиков Борисова и Велихова за пьянство их, яко нетерпимых в службе, из полку выключить с приложенными при сем паспортами».

Сурово карал Потемкин не только офицеров, но и генералов. Так, узнав о незаконном использовании солдат в личных целях генералом Давидом Неранчичем, он писал в ордере его непосредственному начальнику генералу Нащокину: «Я вам даю знать, что у генерал-майора Перанчича найдено в обозе шестьдесят гусар и все по моему приказу отобраны. Сие с такою строгостию повелено мною взыскивать, что ежели я найду у вас в обозе военных или нестроевых принадлежащих армии людей, то за каждого взыщу по десяти рекрут, а может еще и хуже будет; я уже знаю, что у вас есть двое мастеровых. Бога ради не доведите меня вас оскорбить».

Облегчению участи солдата послужила и реформа в обмундировании, которую Потемкин стал проводить с первых дней своего возвышения. Он считал необходимым очистить полки «от всех неупотребительных излишеств и каждый род войск поставить на такой ноге совершенства, чтобы в нем благопристойность была соответственно стремительному его движению».

В 1783 году Григорий Александрович представил императрице подробнейший доклад об изменениях в форме одежды. Доклад поражает глубиной знаний истории формы одежды в целом и отдельных ее элементов.

«Когда в России вводилось регулярство, — писал он, — вошли офицеры иностранные с педантством тогдашнего времени, а наши, не зная прямой цены вещам военного снаряда, почли все священным и как будто таинственным: им казалось регулярство состоит в косах, шляпах, клапанах, обшлагах, в ружейных приемах и проч. Занимая себя такой дрянью, и до сего времени не знают хорошо самых важных вещей, как-то: марширования, разных перестроениев и оборотов.

Что касается до исправности ружья, тут полирование и лощение предпочли доброте, а стрелять почти не умеют, [74] словом, одежда войск наших и амуниция таковы, что придумать еще нельзя лучше к угнетению солдата. Красота одежды военной состоит в равенстве и в соответствии вещей с их употреблением: платье должно служить солдату одеждой, а не в тягость. Всякое щегольство должно уничтожить, ибо оно есть плод роскоши, требует много времени, иждивения и слуг, чего у солдата быть не может».

Далее Потемкин подробно разобрал недостатки существующих головных уборов, тесных кафтанов, камзолов, дорогостоящих лосиных штанов, которые необходимы были в ту пору, когда еще воины носили железные латы, да так и остались на оснащении войск, и прочих элементов обмундирования. В заключение он писал:

«Завиваться, пудриться, плесть косы — солдатское ли сие дело? У них камердинеров нет. Всяк должен согласиться, что полезнее голову мыть и чесать, нежели отягощать ее пудрою, салом, мукою, шпильками, косами. Туалет солдатский должен быть таков, что встал и готов!»

Императрица оценила по достоинству сделанное Потемкиным. Оценили и солдаты, о которых Григорий Александрович говорил:

— Я их люблю, как детей!

Да, он любил солдат, постоянно заботился о них, стремился облегчить их участь, охотнее и душевнее беседовал с рядовыми воинами, чем со знатными и напыщенными вельможами, однако это вовсе не означало, что был сторонником попустительства и панибратства, что потворствовал нарушителям дисциплины. Об этом он писал ярко и конкретно: «Я предписал, чтобы наказания были легкие, но если бы кто дерзнул перед командиром быть ослушанным, того я накажу равным смертным наказанием.

Солдат есть название честное, которым и первые чины именуются. Гнусно и подло впадать им в прегрешение таковое как побег. Уходит бездельник и трус, то и желаю я, чтобы никто не впадал в столь порочный поступок, заключающий в себе нарушение присяги».

Но как же добивался Потемкин высокой воинской дисциплины? До недавнего времени нам вдалбливали, что сознательное отношение к своему служебному долгу возможно лишь при социализме, что только революция дала возможность добиться сознательной дисциплины, а «при царизме» все держалось лишь на палке, на страхе, на жестоких экзекуциях. [75]

Однако при внимательном рассмотрении военно-воспитательной системы екатерининского времени убеждаешься, что она была достаточно стройной, продуманной и весьма результативной. Недаром же Потемкин, Суворов, Румянцев и другие полководцы русской национальной школы били врага не числом, а умением, и не было в мире силы, способной противостоять русскому солдату.

С первых дней службы солдату внушали отличительную черту русских солдат — непоколебимую историческую храбрость и верность». В «Инструкции пехотного (конного) полка полковнику» значилось, что каждый командир, каждый солдат обязаны заботиться «о пользе службы, чести и сохранении полка». Рекрута следовало убеждать, что он с момента вступления в службу «не крестьянин, а солдат, который именем и чином от всех его прочих званий преимуществен».

С рекрута требовали не слепого повиновения старшим, а «при обращении к начальникам быть без робости, но с пристойной смелостью».

Отмечая результаты реформ, проведенных Потемкиным, генерал Хрущев писал: «Обращение полковников с офицерами, а офицеров с рядовыми сделали обоюдную связь любви и послушания... Беседы о службе, повиновении, сохранении присяги и верности впечатывались в молодые сердца офицеров, а от них в благомыслящих солдат...»

Значительные преобразования Потемкин провел в штатной структуре войск, в тактике действий. Им было написано немало подробнейших инструкций, разъясняющих, как обучать и воспитывать солдат, как отрабатывать навыки в производстве того или иного приема, как осуществлять марши, чтобы подразделения и части прибывали в назначенные районы в полной боевой готовности, как тренировать егерей в прицельной стрельбе, как отбирать людей в тот или иной род войск.

Немало инструкций и приказов издано и по содержанию госпиталей, по нормам питания в них солдат и даже по порядку лечения от тех или иных недугов. Интересны его замечания о диетическом питании при том или ином заболевании. Разносторонне образованный, мыслящий, интересующийся современными достижениями в медицине, Потемкин давал дельные рекомендации даже в тех областях, [76] в которых, казалось бы, не мог по чину своему разбираться.

Остается только удивляться, как мог всего этого достичь один человек, обремененный множеством забот государственной важности. Мы сейчас упираемся ставшими модными книгами Дейла Карнеги, стараемся научиться у него правильно строить свой день, свои отношения с окружающими, преуспевать во всем и везде... И мы при этом не подозреваем подчас, что и нам есть с кого брать пример, есть у кого поучиться. Взять хотя бы одно только направление, как построить свой день, как суметь все учесть и ничего не забыть из многообразия дел. Стоит взглянуть на то, как строил свой день Потемкин, и невольно придешь к мысли — мы в наш бурный век разучились думать, разучились все: от «нижнего до высшего чина» — по терминологии XVIII века...

День Потемкина

В 1867 году в Петербурге вышла книга, название которой теперь, в обстановке особенно пристального «внимания» к анекдотам, рекламируемым даже по центральному телевидению, может восприниматься весьма своеобразно — «Собрание анекдотов о князе Григорие Александровиче Потемкине-Таврическом». Но не надо в ней искать скабрезных историй, столь свойственных анекдотам нынешним. В XVIII и XIX веках слово анекдот имело совершенно иное значение. Вот, к примеру, как объяснил его Владимир Иванович Даль в знаменитом своем «Толковом словаре живого Великорусскою языка»: «Анекдот — короткий по содержанию и сжатый в изложении рассказ о замечательном или забавном случае...» Как видим, на первом месте стоит замечательный случай, а уж потом забавный.

Так вот в собрании анекдотов биограф князя собрал именно замечательные случаи из жизни Потемкина, включив в книгу также биографический очерк и несколько глав, дополняющих рассказанное в анекдотах и раскрывающих удивительные черты характера Григория Александровича. Одна из тех глав называется: «День Потемкина». [77]

Остановимся на ее наиболее интересных моментах и попытаемся порассуждать:

«Потемкин в своей домашней жизни всегда держался порядка, к которому сделал привычку еще в молодости. Он ложился спать и вставал в назначенные часы; впрочем, нередко, когда было нужно сделать какое-либо важное распоряжение или когда вверенным ему войскам угрожала опасность, он проводил целые ночи, хотя в постели, но не засыпая».

Надо сказать, что он не просто валялся в кровати, как это изображалось в иных романах, он думал... И в голове зарождались новые решения и планы, которые он тотчас сообщал правителю своей канцелярии Василию Степановичу Попову, немедленно принимавшему к исполнению все распоряжения. Попов, по словам Шубинского, изумлял всех «своей неутомимой деятельностью». Он мог работать сутки напролет и при этом всегда являлся к князю чисто и опрятно одетый, бодрый, деятельный...

«Проснувшись и выслушав доклад Попова, князь на целый час садился в холодную ванну, потом одевался, отправлял краткое утреннее моление и выходил в столовую, где уже стоял завтрак, заключавшийся обыкновенно в чашке шоколада и рюмке ликера. Затем, если был весел, Потемкин приказывал музыкантам и певцам исполнять какую-нибудь духовную кантату... Напротив, когда князь находился не в духе, к нему никто не смел являться, за исключением должностных лиц, и все двери кругом затворялись, чтобы до него не доходил никакой шум».

Вот это самое «не в духе» нельзя не прокомментировать. Еще при жизни князя его враги, любым путем старавшиеся доказать, что Потемкин пребывал в роскоши, что не обладал ни работоспособностью, ни вообще способностью к какой-либо деятельности, распускали множество сплетен, в том числе и выдумки о часто якобы нападавшей на него хандре. Потемкин знал о многих сплетнях и выдумках и зачастую просто не обращал на них внимания, а иногда использовал мнение о себе в собственных интересах, причем очень удачно. Помогала ему и так называемая «хандра», а точнее, мнение окружающих о ней, причем периоды той самой «хандры» удивительным образом совпадали с теми периодами, когда на Потемкина наваливался непочатый край работы. С. Н. Шубинский [78] выпустил книгу, как уже отмечалось, в 1867 году, а наиболее интересные документы — письма, приказы, реляции, ордеры — автором которых был Потемкин, увидели свет лишь в 90-х годах, потому и не удивительно, что в собрании анекдотов так называемая хандра никак не оговорена.

Издание бумаг значительно расширило представления о личности Потемкина и убедительно доказало его гигантскую работоспособность. Бывало, что в наиболее ответственные и напряженные дни он сочинял, диктовал, писал сам до 30, а то и до 40 писем, ордеров, приказов и других бумаг в сутки. А теперь попробуем самокритично взглянуть на себя и честно признаться, что иногда на одно письмо, на один-единственный важный ответ мы тратим по нескольку дней...

Так вот, кругом затворялись двери не для того, чтобы Потемкин лежал в праздности, а для того, чтобы ничто не мешало ему напряженно работать. Посетителям же объявлялось, что он в плохом настроении и лучше на глаза ему не попадаться — это отбивало охоту добиваться приема даже у самых настырных.

Что же касается умелого использования всяких слухов о себе самом и о чертах своего характера, то в этом Потемкин особенно преуспел. В 1788 году, находясь под Очаковом, он задумал дерзкую операцию, чтобы достать необходимые ему планы подземных минных галерей, сооруженных французами на подступах к крепости и некоторые секретные документы по линии министерства иностранных дел, документы, характеризующие политику Франции по отношению к России. А надо сказать, что в той войне французы оказывали существенную помощь Турции, с которой воевала Россия.

В поездку за этими документами Потемкин снарядил своего адъютанта Баура, а дабы не насторожить французов, придумал и «серьезное» поручение — он объявил, что адъютант едет за модными башмаками для Прасковьи Андреевны Потемкиной, жены генерал-поручика П. С. Потемкина. Весть эта мгновенно облетела русский лагерь, офицеры судачили, вспоминая прежние «причуды». Вот, мол, князь горазд на выдумки — то в Калугу за тестом посылает, то в Сибирь за огурцами.

Тем временем Потемкин вручил Бауру рекомендательные письма и указал адреса своих агентов в Париже. [79] Прибыв в столицу Франции, адъютант князя не скрывал официального своего поручения и привел в восторг сплетников. Один модный щелкопер успел даже моментально сочинить водевиль о странном русском вельможе и поставить его в театре еще до отъезда Баура. Пока шли пересуды, пока Париж наслаждался спектаклем, Баур бегал за башмаками, размещая заказы в модных и дорогих лавках и мастерских. Одновременно, не привлекая внимания, он прошел и по нужным адресам, получил необходимые средства и занялся выполнением главной своей задачи. Он подкупил любовницу министра иностранных дел, и та выкрала у своего обожателя нужные бумаги. Похожим путем достал он и планы подземных минных галерей.

Надежно спрятав все документы в ворохе башмаков, Баур выехал в Россию. Пропажи французы хватились, когда он был уже в лагере под Очаковом.

Слухи о том, что Потемкин вместо того, чтобы заниматься осадой Очакова, ублажает дам, поплыли по России, но князь относился к ним равнодушно — главное-то он дело во имя России сделал, секретные французские документы были в его руках, и он умело использовал их в своей деятельности.

Однако продолжим рассказ о дне Потемкина... После завтрака начиналась обычная работа. Первым к князю заходил В. С. Попов, который приносил поступавшие на его имя письма и бумаги. В кабинете Василий Степанович оставался до тех пор, пока князь не отпускал его. Затем следовал доклад статс-секретаря. Его сменял медик, делавший подробное сообщение о состоянии медицинского обеспечения поиск, и, наконец, в кабинет поочередно допускались представители дипломатического корпуса.

Вели они себя с князем исключительно деликатно. По словам В. В. Огаркова, Потемкин держался с ними, как и подобает первому министру великой России, что заставляло «даже представителя «гордого Альбиона» лорда Мальмсберри (Гарриса) заискивать у непеременившегося с посланниками князя».

Он был достойным последователем своего предка, известного умением держаться с представителями иностранных государств и даже с царствующими особами, как и прилично великороссу, и никогда не заглядывал в рот западным деятелям, что, увы, так часто мы видим в нынешние годы... [80]

«По отпуске последних, — продолжает далее С. Н. Шубинский, — Потемкин запирал сбой кабинет и оставался в нем более часа один. В этой комнате находился большой стол, на котором лежали всегда: бумага, карандаш, пруток серебра, маленькая пилка и коробочка с драгоценными камнями разного цвета и вида; когда князь о чем-либо размышлял, то, чтобы не развлекаться и сосредоточить свои мысли на известном предмете, он брал в руки два драгоценных камня и тер их один об другой, или обтачивал пилочкою серебро, или наконец раскладывал камни разными фигурами и любовался их игрою и блеском. Что в это время созревало в его уме, он тотчас же записывал на приготовленной бумаге и потом, отворив двери, звал Попова и отдавал приказания».

Умение думать, причем думать масштабно, по-государственному, отличало Потемкина. Он никогда не принимал скороспелых решений, не делал опрометчивых шагов, особенно если это касалось интересов России. Взять хотя бы реформы в военном деле. Он не спешил сразу переломать все, что было прежде, а потом уж начинать строить, не зная как, но всесторонне исследовал каждую проблему и не экспериментировал на армии и ее личном составе. Недаром о его реформах П. В. Чичагов писал: «Военные силы, соответственные населению, были соразмерны материальным средствам империи и, благодаря гению Потемкина, были вооружены и экипированы лучше, нежели где-либо в Европе. Ибо, лишь после долгих опытов, доказавших превосходство этой экипировки над прочими, он решился ее ввести в наши войска».

Безусловно, вершить все эти великие дела помогал Потемкину и распорядок дня, раз и навсегда им принятый.

Григорий Александрович умел работать, но умел и отдыхать. После утренних своих трудов он обычно, если выдавалось время, навещал знакомых, родственников, общался с нужными людьми. Затем возвращался к себе, подписывал бумаги, вручал дежурному генералу пароль на следующие сутки и в 2 часа дня, как тогда говорили в 2 часа пополудни, садился за стол.

Интересное замечание делает Шубинский и в отношении питания князя: «Потемкин старался строго следовать правилам умеренности и трезвости и, для сбережения своего здоровья, воздерживался, иногда по целым месяцам, от употребления вина и других излишеств». [81] Таким образом, все обвинения в пьянстве рассыпаются, едва прикасаешься к фактам. Да и о каком пьянстве, о какой лености могла вообще идти речь? Каким образом лентяй и пьяница мог бы сделать столько полезного для России, сколько сделал Потемкин?!

После обеда, побыв немного с гостями, Потемкин вновь удалялся в свой кабинет и оставался в нем один довольно продолжительное время. И снова после раздумий приглашался Попов для конкретных распоряжений.

Даже в праздности Потемкин не был праздным, даже за карточным столом он не забывал о делах. С. Н. Шубинский пишет: «Игра происходила всегда в глубокой тишине, потому что партнеры князя, зная его привычки, не говорили ни слова, кроме того, что следовало по игре, или если князь не подавал сам повода к разговору. На игральном столе постоянно лежали карандаш и бумага, так как Потемкин и в этом занятии не оставался праздным и, часто прерывая игру, записывал то, что приходило ему в голову. Во время игры в комнату несколько раз заходил Попов, становился за стулом князя и как только замечал, что бумага отодвинута, молча брал ее и спешил привести в исполнение написанное на ней».

Ежедневно в вечернее время Потемкин совершал прогулки пешком, делал гимнастические упражнения, словом, следил за собой, за своим здоровьем и поддерживал бодрость духа. Умевший сам работать и отдыхать, причем не в ущерб делу, он заботился и об отдыхе подчиненных. Известно такое его мнение: «Чтобы человек был совершенно способен к своему назначению, потребно оному столько же веселия, сколько и пищи; в рассуждении сего наипаче надлежит помышлять о солдатах, кои без того, быв часто подвергаемы великим трудам и отягощениям, тратят бодрость и силы сердца. Унылое же войско не токмо бывает неспособно к трудным предприятиям, но и легко подвергается разным болезням».

Армии же, предводимые Потемкиным, не знали поражений, ибо их великий предводитель отдавал все свои силы, весь свой талант повышению боевой мощи и боеготовности войск.

С 1784 года Григорий Александрович являлся президентом Военной коллегии, осуществляя общее руководство всеми вооруженными силами России, готовя их к новым столкновениям с многочисленными врагами, и прежде [82] всего с Османской империей. Помнил он о том, что вскоре после подписания Кучук-Кайнарджийского мирного договора 1774 года верховный визирь Османской империи сказал русскому послу со всем откровением, что, если Крым останется независимым, а Керчь и Еникале во власти русских, мир, вынужденный у Порты, не продлится долго.

Независимость же Крыма была оговорена именно по этому договору, завершившему русско-турецкую войну 1768 — 1774 годов. И именно этот пункт не давал покоя туркам, призывая их к мщению. Новая война была неизбежна...

Светлейший князь Тавриды

Об обстановке на юге России в начале 80-х годов XVIII столетия В. В. Огарков в книге, посвященной Потемкину, писал: «Наши границы были отодвинуты от Черного моря значительною своею частью, флот отсутствовал, на устьях Днепра, на Днестре и Буге по соседству был целый ряд грозных турецких крепостей. Крым, хотя и освобожденный от сюзеренства Турции по Кучук-Кайнарджийскому миру, на самом деле был еще довольно послушным орудием в руках турецких эмиссаров и во всяком случае грозил нам, как союзник Турции в возможной войне...»

Уже несколько веков, с того самого времени, как его захватили остатки разгромленной Золотой Орды, Крым представлял для России «гнездо хищников, грабительствующих в русских пределах». Сколько нападений было сделано оттуда на русские и украинские земли, сколько сожжено и разграблено селений, сколько уведено в рабство людей! Походы против Крымского ханства с целью обуздания агрессора совершались и при Петре I, и в годы правления его ближайших преемников, но все оставалось безрезультатным. Григорий Александрович Потемкин, назначенный генерал-губернатором ряда наместничеств, а в том числе Новороссийского и Азовского, соприкасавшихся с Крымом непосредственно, сразу оценил важность и необходимость присоединения полуострова к России. Кстати, Потемкин был и одним из инициаторов объявления Крыма независимым. [83]

Вступив в управление югом России, Григорий Александрович начал планомерную подготовку к присоединению полуострова. Стремясь убедить в необходимости этого акта императрицу, он писал ей в 1782 году: «Крым положением своим разрывает наши границы. Нужна ли осторожность с турками по Бугу или со стороны Кубанской — во всех случаях и Крым на руках. Тут ясно видно, для чего хан нынешний туркам неприятен: для того, что он не допустит их чрез Крым входить к нам, так сказать, в сердце. Положите же теперь, что Крым ваш и что нет уже сей бородавки на носу, — вот вдруг положение границ прекрасное: по Бугу турки граничат с нами непосредственно, потому и дело должны иметь с нами прямо сами, а не под именем других. Всякий их шаг тут виден. Со стороны Кубанской сверх частых крепостей, снабженных войсками, многочисленное войско Донское всегда тут готово. Доверенность жителей в Новороссийской губернии будет тогда не сумнительна, мореплавание по Черному морю свободное, а то извольте рассудить, что кораблям вашим и выходить трудно, а входить еще труднее.

Еще вдобавок избавимся от трудного содержания крепостей, кои теперь в Крыму на отдаленных пунктах.

Всемилостивейшая Государыня! Неограниченное мое усердие к вам заставляет меня говорить: презирайте зависть, которая вам препятствовать не в силах. Вы обязаны возвысить славу России. Посмотрите, кому оспорили кто что приобрел: Франция взяла Корсику; цесарцы без войны у турок в Молдавии взяли больше, нежели мы. Нет державы в Европе, чтобы не поделили между собою Азии, Африки, Америки. Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить вас не может, а только покой доставит. Удар сильный — да кому? Туркам: это вас еще больше обязывает. Поверьте, что вы сим приобретением бессмертную славу получите, и такую, какой ни один государь в России еще не имел. Сия слава положит дорогу еще к другой и большей славе: с Крымом достанется и господство в Черном море; от вас зависеть будет запирать ход туркам и кормить их или морить с голоду. Хану пожалуйте в Керчи, что хотите, — он будет рад. Вам он Крым поднесет нынешнюю зиму, и жители охотно принесут о сем просьбу. Сколько славно приобретение, столько вам будет стыда и укоризны от потомства, которое при каждых хлопотах скажет: вот она могла, да не хотела или упустила. [84] Есть ли твоя держава кротость, то нужен в России рай. Таврический Херсон! Из тебя истекло к нам благочестие: смотри, как Екатерина Вторая паки вносит в тебя кротость христианского правления».

Если обратиться к истории древних веков, то легко установить, что в те времена Крым не принадлежал татарам. В первом тысячелетии до нашей эры там обитали кимтюрийцы и тавры — отсюда — Таврика, позже — Таврида. В 6 и 5 веках до нашей эры побережье колонизовали греки, а вскоре там возникло Боспорское государство. В 4 веке до нашей эры образовалось государство Скифское. Затем часть побережья захватили римляне, которые удерживали свои колонии до 3 века нашей эры. Позднее орудовали на полуострове готы и гунны, которые полностью разрушили древние города скифов, ликвидировав и государства Боспорское и Скифское. После этого одна часть полуострова оказалась в руках Византии, а другая, восточная, вошла в состав Тмутараканского княжества, центр которого находился на Таманском полуострове. Образовалось же оно в результате походов князя Игоря на Византию в 944 году и Святослава — в 955 году разгромившего ясов и касогов.

В XIII веке на Русь опустился мрак ордынского ига. Монголо-татары захватили Крым и Северное Причерноморье, на полуострове разместился Крымский улус Золотой Орды. После распада Золотой Орды и возникло в 1443 году Крымское ханство, уже в 1475 году попавшее в вассальную зависимость от Османской империи.

И вот в 1774 году Крымское ханство обрело независимость, хотя Османская империя и продолжала еще вмешиваться в его дела, теша себя надеждами на возвращение столь лакомого куска и удобного плацдарма для агрессивных действий против России.

Потемкин в своей политике умело опирался на приверженцев России в Крыму, а таковых было немало. Человеку труда не нужны грабежи и насилие, человек труда привык жить доходами от произведений своих рук. Бездельники, становящиеся на путь грабежа и разбоя, всегда в меньшинстве, но они и виднее всегда, виднее и заметнее. Труженики из числа крымских татар не одобряли политики разбоя и грабежей и потому горячо откликнулись на манифест, направленный Потемкиным, с призывом присягнуть русской императрице. [85]

Понимая, что присоединение Крыма вызовет немедленное и решительное противодействие Порты, которая может даже пойти на объявление войны, Потемкин позаботился и о дипломатическом обеспечении своих действий. В результате секретных переговоров с австрийским императором Иосифом II удалось заключить русско-австрийский военный союз, по которому обе державы обязались помогать друг другу и «присоединить, в случае успеха, приграничные к империи области, которыми владела незаконно Турция, а также восстановить Грецию и организовать из Молдавии, Валахии и Бессарабии монархию под управлением государя греческой религии».

14 декабря 1782 года императрица издала специальный рескрипт, в котором отмечалось, что возникла настоятельная необходимость провести присоединение полуострова к России, «чтобы полуостров Крымский не гнездом разбойников и мятежников на времена грядущие оказался, но прямо обращен был на пользу государства нашего в замену и награждения осьмилетнего беспокойства вопреки нашему миру понесенного, и знатных иждевений на охранение целости мирных договоров употребленных».

Там же указывалось, что «произведение в действо столь великих и важных наших предприятий» возлагается на Г. А. Потемкина.

Осуществив присоединение Крыма, Потемкин немедленно приступил к административной деятельности на полуострове. Он разделил Таврическую область на семь уездов, объявил жителям, что все татарские князья и мурзы получают права и льготы русского дворянства, разрешил сформировать «Таврическое национальное войско», которое затем с успехом участвовало в войне с Османской империей на стороне России.

По-разному восприняли присоединение к христианской державе жители полуострова. Кое-кому не понравилось свершившееся, особенно тем, кто привык жить грабежами и разбоем. Такие люди стали тайно пробираться в Турцию. Их ловили и возвращали назад. Узнав о том, Потемкин заявил, что неразумно и даже вредно удерживать тех, кто не хочет становиться российскими подданными, и приказал не только не препятствовать их эмиграции, но даже снабжать пропусками и денежными пособиями на путь следования. [86]

Политику русского правительства относительно присоединения Крыма лучше всего выражают слова Екатерины II: «Присоединенные страны непристойно называть чужестранными, а обходиться с ними на таковом основании есть больше нежели ошибка, и можно назвать достоверною глупостью. Сии провинции надлежит легчайшими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть, как волки из лесу».

Слово «обрусели» ни в коем случае не означало, что императрица собралась подавлять национальное достоинство и лишать национальной самобытности крымских татар. Во время ее знаменитого путешествия по Новроссии и Крыму в 1787 году произошел очень примечательный случай, который является лучшей иллюстрацией отношения императрицы к национальному достоинству народа. Сопровождавшие государыню австрийский принц де Линь и французский посланник граф де Сегюр озорства ради задумали подкараулить татарок, чтобы посмотреть на их лица — обычно татарские женщины прятали их под покрывалами.

Сделать это удалось, но неосторожное восклицание де Линя напугало татарок и наделало переполох. Женщины с криком пустились бежать, а навстречу им ринулась толпа разъяренных мужчин, от которых высокородные шалуны едва спаслись бегством.

На следующий день, желая развеселить императрицу, принц рассказал о происшествии, считая его забавным.

Екатерина II рассердилась и сурово заявила:

— Господа, эта шутка весьма неуместна и может послужить дурным примером. Вы посреди народа, покоренного моим оружием; я хочу, чтобы уважали его законы, его веру, его обычаи и предрассудки. Если бы мне рассказали эту историю и не назвали бы действующих лиц, то я бы никак не подумала бы на вас, а стала бы подозревать моих пажей, и они были бы строго наказаны.

В первых же своих приказах Потемкин требовал от русской администрации в Крыму дружелюбного отношения к татарам, дабы «дать почувствовать жителям выгоду настоящего своего положения», а в указе от 16 октября 1783 года объявлялось требование русского правительства «соблюдать неприкосновенную целость природной его веры». Еще прежде, в манифесте от 8 апреля 1783 года [87] было указано «содержать жителей наравне с природными подданными».

Особую заботу проявлял Потемкин о хозяйстве Крыма, о его развитии и совершенствовании. 15 апреля 1785 года он направил генералу Михаилу Васильевичу Каховскому, командовавшему русскими войсками в Крыму и осуществлявшему управление краем, объявление на русском и татарском языках, приглашающее всех жителей «употребить всеусиленное старание, чтобы хлебопашество в надлежащее состояние было приведено». Потемкин постарался создать самые благоприятные условия для того, «чтобы способствовать размножению коммерции и ободрить промыслы».

Некоторые указы Григория Александровича не потеряли актуальности и по сей день. Взять, к примеру, ордер от 16 октября 1784 года, которым он вменял в обязанность областному правителю Крыма прекратить истребление лесов. В ордере генералу Каховскому от 9 февраля 1786 года он снова коснулся этого важного вопроса: «В рассуждении о сбережении в Таврической области лесов, к чему вы почитаете за нужное определить особых смотрителей, не лучше ли было бы обязать и поощрять к тому добрым манером деревенских жителей, а особливо новозаселяемых жителей, преподавать им в том нужные наставления и пособствия и назначив удобные к садке и посеву места».

Григорий Александрович заботился не только о флоре края, но и фауне. Так, 14 августа он приказал областному правителю «достать на Кубанской стороне фазанов и перевесть их в Тавриду для разводу в способных местах, чтобы завелось их более, имея их однако всегда на воле».

По распоряжению князя множились сады, виноградники, шелковичные плантации, проводилось исследование недр, строились новые и совершенствовались старые города.

Не забыл князь и о народном образовании, для чего были открыты в Крыму училища, а в Новроссии планировалось создать Екатеринославский университет, исполнению чего помешала война...

Современники свидетельствовали, что скоро «неусыпными трудами князя дикие степи новой Тавриды, подобно степям Новороссийским, превратились в обработанные поля и прекрасные луга. Развелось овцеводство, бедные [88] татарские деревни и города начали терять свой жалкий вид, оживленные соседством богатых русских селений».

Об отношении же местных жителей к русскому правительству свидетельствует такой примечательный случай, описанный принцем де Линем в воспоминаниях. Во время путешествия по Таврической области едва не приключилась беда. Дорога к Бахчисараю шла под уклон, и резвые лошади неожиданно понесли карету императрицы, грозя опрокинуть ее и разбить вдребезги. Принц, находившийся рядом с Екатериной II, писал: «Она была в то время так же спокойна, как при последнем завтраке. Новые подданные, крымцы, устремились спасать ее, спешились, легли на дороге и, бешенством своей отважности, воздержали бешенство лошадей».

Кстати, история помнит и еще один факт, в нынешние дни кажущийся невероятным и неправдоподобным. При въезде в Крым императрица распорядилась, чтобы далее ее личную охрану осуществляли новые ее подданные крымские татары!..

Такой была правительница «тюрьмы народов», и таковой была сама та «тюрьма», в которую народы не приходилось загонять силой, а чаще сами они стремились встать под скипетр России, дабы расцвести, окрепнуть и разбогатеть под щедрой и доброй рукой могучей державы, надежной защитницы от всех бед.

Таким был инициатор и организатор присоединения Крыма, основатель замечательного города русской славы — Севастополя Григорий Александрович Потемкин, которого императрица нарекла в честь его грандиозного свершения князем Таврическим.

«Потемкинские города»

Упомянув о путешествии Екатерины II, совершенном ею в 1787 году по Новроссии и Крыму, нельзя не остановиться на бессовестной лжи, долгое время кочевавшей по многим историческим произведениям — мифе о так называемых «потемкинских деревнях». Суть ничем не подкрепленных сплетен заключалась в том, что якобы Потемкин, готовясь к встрече государыни, настроил на пути ее следования множество декораций, в том, что даже дома в деревнях были картонными, а сады представляли не что [89] иное, как натыканный в снег хворост. В стремлении дополнить сплетню личными домыслами, направленными против величайшего гения России Потемкина, некоторые советские писатели дошли до того, что превзошли разумные пределы. Так, некий М. Т. Петров в романе «Румянцев-Задунайский», изданном в Саранске несколько лет назад, рассказывая о путешествии Екатерины II по краю, управляемому Потемкиным, не удосужился даже посмотреть, когда императрица достигла тех мест, о которых идет речь. Он повествует о том, как Румянцев бродит по сугробам, заглядывает за разрисованные щиты, скрывающие дряхлые избенки, с возмущением обнаруживает натыканные кучи хвороста, а адъютант, забегая вперед, пробивает генерал-фельдмаршалу тропинки в сугробах. Императрица покинула Киев 22 апреля (по старому), а следовательно, 3 мая по новому стилю. Некоторое время путешествие осуществлялось по Днепру и лишь после Канева по дорогам... Интересно, какие же санные возки могли быть в начале мая, да еще на цветущей Украине? Какие сугробы могли быть в то время? И ведь эту ложь, тиражируемую издательством, читали люди, читали и искренне возмущались Потемкиным, столь бессовестно втиравшим очки своей государыне, своей покровительнице, вовсе не подозревая, что советский писатель способен на бессовестный подлог в угоду сусловско-брежневской администрации, продолжавшей курс на извращение русской истории. В романе М. Т. Петрова по той же причине Екатерина II изображена в традициях самых отвратительных, а сцены, касающиеся ее личной жизни, почерпнуты из пошлых анекдотов.

Но не будем подробно останавливаться на этом графоманском издании; упоминание о нем нам понадобится лишь для того, чтобы воочию убедиться, на чем зиждилась хула и сколь беспомощна ложь, если лгуны, в погоне за сенсацией, не удосуживались обратить внимание на столь заметные явления, как вьюга и сугробы на Украине в начале мая. Оставим это на их совести, тем более сохранились свидетельства очевидцев, не оставляющие камня на камне от мифа о «потемкинских деревнях».

22 июня 1782 года, за пять лет до путешествия императрицы, бывший гетман Украины Кирилл Григорьевич Разумовский, посетивший те края, с восторгом писал о них и о деятельности Потемкина: «В сделанном мною в Херсоне [90] вояже я ощущал особливое удовольствие, ибо неточию в путешествии сем не имел никакого беспокойства, но зрение мое беспрестанно занималось приятным удивлением, поколику на самой той ужасной своею пустотою степи, где в недавнем времени едва кое-где рассеянные обретаемы были ничего не значущие избушки, называемые от бывших запорожцев зимовниками, на сей пустоте, особливо по Херсонскому пути, начиная от самого Кременчуга, нашел я довольные селения верстах в 20, в 25 и не далее 30, большею же частью при обильных водах.

Что принадлежит до самого Херсона, то, кроме известного великолепного Днепра, северный берег которого здесь оным населяется, представьте себе множество всякий час умножающихся каменных зданий, крепость, замыкавшую в себе цитадель и лучшие строения, адмиралтейство с строящимися и построенными уже кораблями, обширное поместье, обитаемое купечеством и мещанами разнородными, с одной стороны, казармы, около 10 000 военнослужащих в себя вмещающие, с другой. Присовокупите к сему почти перед самым предместием и видоприятный остров с карантинными строениями, с греческими купеческими кораблями и с проводимыми для выгод сих судов каналами. Все сие вообразите и тогда вы не удивитесь, когда вам скажу, что я и поныне не могу выйти из недоумения о толь скором возращении на месте, где так недавно один токмо обретался зимовник. Не говорю уже о том, что сей город, конечно, вскорости процветет богатством и коммерциею, сколь то видеть можно из завидного начала оной. Херсон для меня столь показался приятен, ч го я взял в нем и место для постройки дома, на случай, хоть быть там некогда и согражданином. Скажу вам и то, что не один сей город занимал мое удивление. Новые и весьма недавно также основанные города Никополь, Новый-Кондак, лепоустроснный Екатеринославль. К тому же присовокупить должно расчищенные и к судоходству удобными сделанные Нанасытицкие порот с проведенным и проводимым при них с невероятным успехом каналом, равно достойны всякого внимания и разума человеческого».

Надо думать, что Разумовский был сражен не карточными домиками, не декорациями, не хворостом, заменяющим сады, а действительными творениями рук человеческих, [91] творениями, которые организовал и направил на великое созидание гений Потемкина.

Безусловно, Потемкин готовился к встрече, но подготовка эта вовсе не заключалась в стремлении втереть очки. Сохранились конкретные его указания многим должностным лицам.

«Дорогу от Кизикерменя до Перекопа сделать богатою рукою, чтоб не уступала римским. Я назову ее «Екатерининский путь», — писал Григорий Александрович одному из своих подчиненных. Правителю Екатеринославского наместничества он приказывал: «Употребите все силы, не теряя ни минуты, чтобы все было в исправном порядке и готовности к приезду ее величества. Постарайтесь, по всей возможности, чтоб город был в лучшей чистоте и опрятности».

А вот что говорилось в распоряжении, касающемся так часто упоминаемых распространителями мифа о «потемкинских деревнях» покосившихся избушек: «Безобразящие строения разломать и срыть, особливо прибрать возле рядов».

Не забыл Потемкин и о культурной программе путешествия: «Капельмейстеру Сарти предписанную ему пьесу скорее приуготовить и постараться, чтоб оная произведена была наивеликолепнейшим и огромнейшим образом. Обмундирование музыкантов и певчих, буде еще не окончено, тот час оное завершить».

Любопытно и то, что не Потемкину, знатному, как его любят называть, вельможе, писали речи и доклады, а напротив, он сам учил людей ораторскому искусству. Наставления его архиепископу Амвросию, приглашенному в Киев для встречи императрицы, очень показательны в этом плане: «При первой встрече императрицы ваше преосвященство благоволите сказать самое краткое приветствие; но при сем случае, когда в лице дворянства все губернские представятся ее величеству в тронной зале, тогда вы за всех говорить будете. Речь сия должна состоять из благодарности, какую Россия чувствует в превращении земли сей из необитаемой степи в сад плодоносный; тут пройдите все пагубные следствия, от бывших соседей нанесенные, что татары обладали прежде нациею нашею; по разрушении же их царства, возгнездившиеся в Крыме, испускали по временам вред на многие провинции; но десница ее императорского величества стерла супостата, [92] присоединила землю к Империи и народ, прежде вредный, сделался нам собратией...»

Приготовления к приезду императрицы, как видим, делались и немалые. Но можно ли осуждать за них Потемкина? На Руси издревле живет традиция широко, хлебосольно, щедро встречать гостей, здесь же не просто гостья приезжала, а государыня, да не одна, а с представителями чуть ли не всей Европы, с дипломатами, царствующими особами, военными и государственными деятелями.

Участники путешествия стали свидетелями необыкновенной по масштабам созидательной деятельности. Граф де Сегюр вспоминал: «Множество народа громкими криками приветствовало императрицу, когда, при громе пушек, матросы мерно ударяли по волнам Борисфена своими блестящими, расписанными веслами. По берегам появлялись толпы любопытных, которые беспрестанно менялись и стекались со всех сторон, чтобы видеть торжественный поезд и поднести в дар императрице произведения различных местностей...»

В мифе же о «потемкинских деревнях» говорилось, что толпы народа Потемкин перегонял от одного населенного пункта к другому, дабы показать обжитость края. И опять-таки тому же М. Т. Петрову, который с удовольствием перепевает в романе эту сплетню, словно бы недосуг было заглянуть в строгие исторические исследования, в которых говорится о комплектовании значительного количества иррегулярных полков именно в краю, возрожденном к жизни Потемкиным.

Поразили путешественников и города, возведенные Потемкиным. Поразил Херсон, о котором граф де Сегюр писал с не меньшим восторгом, чем за пять лет до того Разумовский. Неповторимое впечатление оставил Севастополь, главная база Черноморского флота, созданного трудами Потемкина.

Строительство Черноморского флота началось сразу после окончания русско-турецкой войны 1768 — 1774 годов. К тому времени на юге России существовали лишь две флотилии — Азовская (Донская) и Дунайская, которая в годы войны оказывала поддержку сухопутным войскам. Потемкин развернул строительство новых верфей и баз на Днепре и Днепровско-Бугском лимане, где в 1775 году заложил Глубокую Пристань. [93]

Но лишь после присоединения Крыма к России удалось создать настоящую базу для флота. Для этого Потемкин избрал бухту Ахтияр, названную им Севастопольским пристанищем. 10 августа 1785 года, когда строительство уже шло полным ходом, он представил императрице подробнейший доклад, в котором показал глубокое знание всех вопросов, касающихся строительства порта и крепости, размещения в бухте флота, а также охраны и обороны ее, доставки к месту работ необходимых стройматериалов и, конечно, изыскания людских ресурсов. Объемный и всесторонне продуманный доклад поражает своим совершенством. Он убедительно доказывает, кого надо считать основателем города русской славы — Севастополя. Потемкин писал: «Главная и одна только крепость должна быть Севастополь при гавани того же имени, которой описание и сметы у сего прилагаются... Воздух в сем месте благорастворенный и жаркие летние дни прохлаждаются морскими ветрами; земля в окрестностях тучная, как и во всем пространстве Таврической области; камень для строения находится в самой близости, так же и в лесе, для сожжения извести, кирпича и черепицы недостатку быть не может».

Интересны размышления Потемкина об укреплении и организации обороны гавани, в которых он легко оперирует фактами и примерами из истории фортификации не только отечественной, но и зарубежной. И по сен день целы в Севастополе многие строения и укрепления, заложенные по плану, начертанному Потемкиным, но нет в городе ни улицы, ни площади, которые бы носили его имя.

В 1787 году он в том не нуждался, ибо каждый знал, кто создатель необыкновенного чуда, представшего глазам императрицы и сопровождавших ее сановников. В Инкермане Потемкин дал прекрасный обед, в разгар которого по приказу князя был отдернут занавес. Взору присутствовавших открылась прекрасно оборудованная гавань, на рейде которой стояли 3 больших корабля, 12 фрегатов, 20 малых судов и 2 брандера.

Прогремел салют в честь российской императрицы. Зрелище было столь неожиданным, торжественным и величественным, что даже скептически настроенный ко всем австрийский император Иосиф II написал: «Императрица в восхищении от такого приращения сил России. [94] Князь Потемкин в настоящее время всемогущ, и нельзя вообразить себе, как все за ним ухаживают». Сама же императрица писала по поводу увиденного: «Здесь, где назад тому три года ничего не было, я нашла довольно красивый город и флотилию, довольно живую и бойкую на вид; гавань, якорная стоянка и пристань хороши от природы, и надо отдать справедливость князю Потемкину, что он во всем этом обнаружил величайшую деятельность и прозорливость».

В Севастополе императрица присутствовала при подъеме кайзер-флага на флагмане Черноморского флота линейном корабле «Слава Екатерины». Кстати, нужно заметить, что императрица, узнав о таком наименовании корабля, велела Потемкину впредь не делать подобных вещей — российская императрица была значительно скромнее, нежели известные деятели послереволюционного периода, которые еще при жизни назвали своими именами многие города, ничего не сделав для созидания, а лишь разрушив то, что содеяно было другими. Интересно и отношение императрицы к попытке дать ей титулы «Матери Отечества» и «Великой». В письме по этому поводу, адресованному князю А. М. Голицыну, она писала: «Князь Александр Михайлович! Уведомилась я, что дворянство С. Петербургской губернии вздумало приносить мне титулы и собирается сделать огромные встречи. Вам известен образ моих мыслей, а потому и судить можете, сколь излишним и непристойным все то я почитаю. Не приобретение пустых названий есть предмет моего царствования, но доставление блага и спокойствия Отечеству и вознесение славы и величия его; потому и не может иное мне приятно и угодно быть, как повиновение моей воле, ревностное и тщательное каждым звания на него возложенного исполнение вместо упражнения в подобных выдумках. Равным образом и встреча мне не нужна. Чего ради я желаю, чтобы собранные деньги отданы были в Приказ общественного призрения для употребления на дела полезные...»

Это письмо императрица отправила с дороги, возвращаясь из путешествия по Белоруссии. Узнав, что дворянством собрано свыше 500 тысяч рублей, она от себя добавила еще 15 тысяч и приказала использовать средства эти на «облегчение несчастных».

Да, не позаботились при жизни своей ни Потемкин, ни [95] его государыня, чтобы оставить в Севастополе память о себе, как оставили в кем те деятели, которые и палец о палец не ударили для его создания...

Военную сторону деяний Потемкина оценил граф де Сегюр, который отметил: «Вход в залив спокоен, без опасен, защищен от ветров и достаточно узок, так что береговых батарей можно открыть перекрестный огонь, и даже ядра могут долетать с одной стороны на другую».

По окончании поездки императрица пожаловала Потемкина титулом «Таврического» — в княжеское достоинство он был возведен несколько раньше. Кроме того, она приказала составить похвальную грамоту с перечислением его знаменитых заслуг перед Россией «в при соединении Тавриды к Российской империи, успешном за ведении хозяйственной части и населении губернии Екатеринославской, в строении городов и умножении морских сил на Черном море».

Путешествие российской императрицы ошеломило Порту, поразило ее словно гром среди ясного неба. Крым и так был для турок притчей во языцех, а теперь, когда они узнали о необыкновенных торжествах там, терпение их кончилось.

Последующие события показали, что война не за горами. Впрочем, Потемкин ожидал этого рано или поздно, потому и готовил столь тщательно армию и флот к грядущему столкновению.

И вот 15 июля 1787 года Рейс-Эфендий вручил русскому послу в Константинополе Якову Ивановичу Булгакову ультиматум, в котором излагались требования Порты, сводившие на нет все предыдущие соглашения и трактаты. Ответ было предложено дать не позднее 15 — 20 августа. Срок по тому времени нереальный, ибо курьер просто не мог успеть добраться до Петербурга и возвратиться обратно. Но не прошло и установленного турками времени, когда Булгаков вновь был приглашен на заседание дивана — совета при турецком султане, — на котором от него потребовали немедленного возвращения Османской империи Крыма и признания недействительным Кучук-Кайнарджийского мирного договора. Булгаков заявил, что этот ультиматум не считает нужным передавать в Петербург, ибо заранее знает, каков будет ответ. Его заточили в Семибашенный замок — константинопольскую [96] политическую тюрьму, а уже 13 августа Порта объявила войну России.

Настал час испытания для Григория Александровича Потемкина, час проверки на прочность всего содеянного им в предвоенные годы. Оценивая гигантскую его деятельность в годы той войны, ординарный профессор Николаевской академии Генерального штаба генерал-майор Д. Ф. Масловский писал: «Блестящие эпизоды подвигов Суворова во 2-ю турецкую войну 1787 — 1791 годов составляют гордость России. Но эти подвиги (одни из лучших страниц нашей военной истории) лишь часть целого; по оторванным же, отдельным случаям никак нельзя судить об общем, а тем более делать вывод о состоянии военного искусства. 2-я турецкая война, конечно, должна быть названа «Потемкинскою». Великий Суворов, столь же великий Румянцев занимают в это время вторые места. В строгом научном отношении, для суждения об общем уровне, которого достигло русское военное искусство в конце царствования Екатерины II, для заключения о значении реформ императоров Павла I и Александра I, 2-я турецкая война должна быть рассматриваема в целом, главным образом, как «Потемкинская война».

«Потемкинская война»

Прусский посланник Сольмс писал Фридриху II: «Все Екатерининские войны ведутся русским умом». Именно в этом заключались истоки наиболее блестящих побед русского оружия, побед, во время которых русские несли неизмеримо меньшие по сравнению с противником потери, уничтожая при этом целые полчища неприятеля. Не имея возможности полностью умолчать об этом, на Западе договорились до того, что стали упрекать Суворова в кровожадности. А между тем все без исключения генералы русской военной школы, основоположниками и законодателями которой были Потемкин, Румянцев, Суворов, отличались особенным милосердием в обращении с пленными, и в каждом их приказе обязательно содержалось требование щадить просящих пощады и раненых, с малолетками не воевать, женщин и стариков не обижать. Только ожесточение противника заставляло проливать много его же крови. Но перед каждым штурмом крепостей и Потемкин, [97] и Румянцев, и Суворов обязательно направляли гарнизону предложения о сдаче, причем на очень выгодных условиях.

В этих ультиматумах русские полководцы обязательно предупреждали неприятельское командование об ответственности за кровопролитие, которое неизбежно должно было произойти в случае отказа от сдачи. И предложения эти были вполне обоснованными, ибо если в 1-ю турецкую («Румянцевскую») войну 1768 — 1774 годов еще были случаи, когда, не сумев взять крепость, русские войска снимали осаду, то в «Потемкинскую войну» таких случаев не было, за исключением отступления от Измаила в 1789 году князя Н. В. Репнина по совершенно необоснованным причинам и снятия осады Измаила в 1790 году Гудовичем, которое кстати произошло буквально за несколько дней до того, как присланный туда Суворов взял крепость блестящим штурмом...

В остальных случаях, если русские войска осаждали крепость, то она уже была обречена.

Думается, более справедливо упрекнуть турецких сераскеров и пашей, упорствовавших вопреки здравому смыслу, что и сделал князь Потемкин после победоносного штурма Очакова, стоившего туркам 8 700 убитых, 1 840 умерших от ран и 4 000 пленных.

— Твоему упорству мы обязаны этим кровопролитием, — сказал Григорий Александрович.

— Оставь свои упреки, — возразил Гуссейн-паша. — Я исполнил свой долг, как ты свой.

А ведь нельзя было назвать врага, с которым довелось сражаться русским чудо-богатырям в годы той войны, слабым. Мужество и отвагу турок, их ожесточение не раз отмечал сам Потемкин, о том докладывали ему и подчиненные генералы. Так, после Кинбурнской победы Суворов писал: «Какие ж молодцы, Светлейший Князь, с такими я еще не дирался!»

Можно ли упрекать в жестокости Суворова, если он, не имея даже превосходства над противником, а уступая ему числом войск втрое, отразил под Кинбурном атаки турецкого десанта и уничтожил 5 тысяч из 5 тысяч 300 высадившихся турок, потеряв при этом 136 человек убитыми и 297 ранеными?! Он, что ли, звал неприятелей на Кинбурнскую косу, чтобы затем учинить эту «расправу»? Честный бой, в котором русские чудо-богатыри проявили великолепное [98] мужество, а турки заслужили похвалу самого Суворова, решил дело, принеся первую значительную победу в «Потемкинской» войне и заставив турок отказаться от замысла по захвату Кинбурна, Глубокой Пристани, Херсона и нанесения удара на Крым. Ведь нападение на Кинбурн было их ближайшей задачей — началом исполнения далеко идущих агрессивных планов.

А сколько нелепиц мы слышали об осаде и штурме Очакова? В чем только не упрекали Потемкина и историки и литераторы — и в медлительности, и бездеятельности, и в лености, и даже в трусости...

А между тем осада Очакова и последующий его штурм можно оценить как блестяще осуществленную операцию. И все действия Потемкина у стен вражеской твердыни свидетельствуют о замечательных его качествах, как военачальника и человека.

Григория Александровича торопили из Петербурга, даже императрица поначалу просила ускорить взятие Очакова. Правда, уяснив затем глубокий смысл его действий, она стала союзницей его во всех его решениях.

Потемкин предвидел, что при дворе будет немало пересудов, что «паркетные полководцы» не устанут убеждать Екатерину в том, что взять Очаков — пустяшное дело. Однако он имел свое твердое мнение, достаточно взвешенное, ибо судил об Очакове не понаслышке, а на основании личного изучения турецких укреплений и обобщения разведывательных данных.

Еще в ноябре 1787 года, вскоре после Кинбурнского сражения, он сам побывал под стенами крепости. В тот ноябрьский день он сел в шлюпку и приблизился к Очакову на расстояние не только артиллерийского, но даже ружейного выстрела, чтобы лучше рассмотреть крепость. Турки немедленно открыли огонь. Поблизости от шлюпки падали ядра, в воду врезались пули, но Потемкин продолжал рекогносцировку до тех нор, пока не изучил все интересующие его вопросы. Затем он долго в задумчивости стоял на берегу, офицерам же гарнизона сказал перед отъездом:

— Турки, наверное, в будущую кампанию придут в лиман для отмщения вам за вашу отважность и причиненные беспокойства, но я надеюсь на вас всех...

В целом кампания 1787 года была удачной для русской армии, но в сентябре месяце, еще до победоносного сражения [99] под Кинбурном, на Потемкина свалилась великая беда...

В начале войны он отдал приказ командующему Севастопольской эскадрой контр-адмиралу Войновичу: «Хотя бы всем погибнуть, но должно показать свою неустрашимость к нападению и истреблению неприятеля. Сие объявить всем офицерам вашим. Где завидите флот турецкий, атакуйте его во что бы то ни стало, хотя бы всем пропасть...»

Приказ суров, но сурово было и время. Флот создавался не для парадов в гавани, а для действий против превосходящего численно османского флота, для завоевания любой ценой господства на Черном море, без которого и успех на сухопутном театре не мог быть существенным. Одолеть же турок можно было лишь решительными и дерзкими действиями.

24 сентября Потемкин получил ошеломившее его известие, вызвавшее впоследствии много кривотолков. Севастопольская флотилия, составлявшая основу всего Черноморского флота, его детище, была разбита бурей. Трудно передать горе князя, столько сил и энергии вложившего в создание флота. В тот день, 24 сентября, он был близок к отчаянию, о чем свидетельствуют его письма... Правда, сразу нужно оговориться — искренне и откровенно поделился он своим горем лишь с двумя самыми близкими ему людьми — со своим учителем и другом П. Л. Румянцевым и, конечно, с императрицей...

«Матушка, государыня, — писал он, — я несчастлив; флот Севастопольский разбит бурею; остаток его в Севастополе, все малые и ненадежные суда и, лучше сказать, не употребительные; корабли и большие фрегаты пропали. Бог бьет, а не турки. Я при моей болезни поражен до крайности: нет ни ума, ни духу. Я просил о поручении начальства другому. Верьте, что себя чувствую (sic); не дайте чрез сие терпеть делам. Ей, я почти мертв, я все милости и имение, которое получил от щедрот ваших, повергаю к стопам вашим и хочу в уединений и неизвестности кончить жизнь, которая, думаю, и не продлится. Теперь пишу к графу Петру Александровичу (Румянцеву. — Н. Ш.), чтоб он вступил в начальство, но, не имея от вас повеления, не чаю, чтобы он принял...»

Злопыхатели жестоко посмеялись над горем князя, с сарказмом писал о нем и К. Валишсвский в книге «Роман [100] императрицы» и М. Т. Петров в романе «Румянцев-Задунайский». Письмо, которое было сугубо личным и секретным, адресованное только императрице, каким-то образом стало известно при дворе. Людям же, никогда и ни во что не вложившим и доли своего труда, нелегко понять человека, столько забот и трудов употребившего на дело, когда это дело гибнет.

«Правда, матушка, — писал далее Григорий Александрович, — что сия рана глубоко вошла в мое сердце. Сколь я преодолевал препятствий и труда понес в построение флота, который бы через год предписывал законы Царь-городу (Константинополю. — Н. Ш.). Преждевременное открытие войны принудило меня предприять атаковать разделенный флот турецкий с чем можно было, но Бог не благословил. Вы не можете представить, сколь сей печальный случай меня почти поразил до отчаяния».

Горьким и печальным было и письмо к Румянцеву, которое заканчивалось предложением принять командование всеми вооруженными силами на юге России, и в том числе и Черноморским флотом. Ответ Румянцева опровергает измышления некоторых историков и многих литераторов о том, что Петр Александрович был Потемкину врагом, завидовал его успехам и славе. Старый фельдмаршал писал: «Что до письма государыни, то я его и поныне не имею и не желаю, чтобы в нем была нужда; но того желаю от всего сердца, чтобы вы, милостивый князь, наискорее выздоровели, и, тут всего к лучшему учредя и в Петербурге, где вы, конечно, и необходимо надобны, побывав благополучно, возвратились и чтобы все обстоятельства вообще вам поспособствовали на одержание вам же определенных побед и славы. Сего вам от всей души и наусерднейше желает к вам всегда преданный и вас душевно любящий...»

Немало было пересудов о том, что Потемкин опустил руки и потерял способность к руководству войсками. Но, во-первых, неудача была не такая уж пустячная, и, во-вторых, о своем душевном состоянии он признавался только тому, кому безгранично верил и к чьим советам прислушивался. Перед подчиненными же он оставался по-прежнему строгим, требовательным и распорядительным командиром, о чем свидетельствуют многочисленные его бумаги. Так, 26 сентября он писал Суворову: «Флот наш, выдержавши наижесточайшую бурю, какой [101] не помнят старые мореходы, собирается в гавани Севастопольской. И так остается употребить старание о скорейшей починке флота, дабы к будущей кампании был оный в состоянии выйти в море».

В те дни Потемкин направил десятки писем в разные адреса, издал немало приказов. В них не было и тени растерянности. 29 сентября он отдал распоряжение адмиралу Мордвинову: «Подтверждаю вашему превосходительству о снаряжении порта Севастопольского всеми нужными для вооружения флота припасами и материалами, особливо же мачтами, дабы ничто не могло препятствовать скорейшему приведению в исправность поврежденных кораблей».

Профессор Д. Ф. Масловский сделал такой вывод: «Если у Потемкина (в особенности после неудачи Севастопольской эскадры) начинают проявляться известные колебания, положим, хотя бы мнимая болезнь, то, ближе всматриваясь в грандиозность выпавшей ему задачи, — эти волнения (тем более по особенностям характера) не могут быть признаны неестественными. Весь вопрос в том, ослабела ли его энергия за это время? Касаясь его распоряжений (директивы Суворову, Мордвинову и др.) на главном театре, мы этого не замечаем».

Была и еще одна расхожая сплетня, о которой нельзя не упомянуть в связи с тиражированием в последнее время антиисторических русофобских романов К. Валишевского о том, якобы, что Потемкин хотел даже, в отчаянии, оставить Крым. Да, он высказывал такие мысли, но опять же только двум людям — Румянцеву, которого по справедливости считал своим учителем, и императрице. Объяснял это довольно просто: оборонять полуостров, не имея флота, крайне сложно, ибо турки обладают в этом случае грандиозным преимуществом в выборе места высадки десанта и направлении главного удара. Реагировать же на их действия, учитывая рельеф местности, сложнее, чем, запустив их на полуостров, разбить в полевом сражении. Румянцев и императрица отвергли подобный план действий, да и сам Потемкин склонялся более к тому, чтобы, полностью не покидая полуострова, сосредоточить крупные силы в одном кулаке, где-нибудь в центре его.

Что же касается передачи командования другому лицу, хотя бы даже самому Румянцеву, то и здесь ни Петр Александрович, ни Екатерина II с Потемкиным согласиться не [102] могли, ибо понимали его роль в той войне. Кстати, вот как эту роль оценил русский профессор Д. Ф. Масловский: «Главным действующим лицом в войну 1787 — 1791 гг. был фельдмаршал Потемкин. Командуя войсками всего южного пограничного пространства, созданными им военными поселениями, начальствуя им же возрожденным краем, заведуя иррегулярными войсками и, наконец, управляя почти 14 лет делами Военной коллегии, — Потемкин является главнокомандующим по праву, безусловно незаменимым при тогдашних обстоятельствах и вполне ответственным перед историей за последствия его специально-военной и административной деятельности в период от конца 1-й и до начала 2-й турецкой войны».

Он и провел ту войну с блеском, о чем убедительно говорят замечательные победы русского оружия, в том числе и беспримерный в истории штурм Очакова, продолжавшийся всего час с четвертью, но заставивший содрогнуться от ужаса «блистательную» Порту. Об имевшей же якобы место медлительности сам Потемкин писал императрице: «Если бы следовало мне только жертвовать собою, то будьте уверены, что я не замешкаюсь минуты, но сохранение людей, столь драгоценных, обязывает идти верными шагами и не делать сумнительной попытки...»

Медлил же он с Очаковом по целому ряду вполне объяснимых причин. При выдвижении к крепости он не торопился, поскольку опасался атаки турок на Херсон и Пристань Глубокую, и лишь после разгрома неприятельского флота в лимане уверенно двинулся к крепости и осадил ее 1 июля 1788 года. Медление с началом построения батарей тоже, как оказывается, объяснимо: имея в Очакове сильную агентуру, Потемкин рассчитывал на сдачу крепости. И лишь после провала агентуры, после того, как турки казнили ее, выставив головы казненных на колах, он отдал распоряжение о сильной бомбардировке, которая в конечном счете предрешила успех и позволила завершить дело с малыми потерями.

Блестяще была проведена Потемкиным и кампания 1789 года, во время которой турки были биты под Максименами и Галацем генералом Дерфельденом, под Фокшанами и Рымником Суворовым. Сам же Григорий Александрович взял бескровно Аккерман и Бендеры. Императрица писала ему: «Знатно, что имя твое страшно врагам, [103] что сдались на дискрецию, что лишь показался.., кампания твоя нынешняя щегольская».

Здесь нужно добавить, что в течение всего 1789 года войска, предводимые Потемкиным, успешно били врага и на суше, и на море. Следующий, 1790 год был славен штурмом Измаила, с блеском проведенным Суворовым, а 1791 год — знаменитой победой Ушакова при Калиакрии, окончательно подорвавшей волю Порты к сопротивлению.

«Благослови, господь, Потемкина!»

Завершив свою «Потемкинскую» войну полной победой, Григорий Александрович умер 5 декабря 1791 года по дороге из Ясс в Николаев, так и не успев подписать мирный договор.

«Страшный удар разразился над моей головою.., — писала Екатерина II, — мой ученик, мой друг, можно сказать, мой идол, князь Потемкин-Таврический у мер в Молдавии... Это был человек высокого ума, редкого разума и превосходного сердца; цели его всегда были направлены к великому... Им никто не управлял, но сам он удивительно умел управлять другими.., у него были смелый ум, смелая душа, смелое сердце...»

Мужеству и отваге он учил и своих солдат, часто повторяя:

— Я вас прошу однажды и навсегда, чтобы вы предо мною не вставали, а турецким ядрам не кланялись...

Русские воины с восхищением говорили о нем:

— Благослови, Господь, Потемкина!..

Болью отозвалась кончина Григория Александровича в их сердцах. Один гренадер сказал племяннику князя Л. Н. Энгельгардту:

— Покойный его светлость был нам отец, облегчил нашу службу, довольствовал нас всеми потребностями, словом сказать, мы были избалованные его дети; не будем уже мы иметь подобного ему командира: дай Бог ему вечную память!

Оплакивая утрату, генерал-фельдмаршал Румянцев сказал о Потемкине:

— Россия лишилась в нем великого мужа, а Отечество потеряло усерднейшего сына, бессмертного по заслугам своим.


Из сборника Герои и антигерои Отечества. / Сост. Забродин Вячеслав Михайлович — М.: Информэкспресс; Российская Газета; Практика, 1992. — 447 с. Тираж 100 000 экз.
 
[1] Так обозначены страницы. Номер страницы предшествует странице.
{1}Так обозначены ссылки на примечания. Примечания в конце текста книги.
 

[версия для печати]
 
  © 2004 – 2015 Educational Orthodox Society «Russia in colors» in Jerusalem
Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: ricolor1@gmail.com