Россия в красках
 Россия   Святая Земля   Европа   Русское Зарубежье   История России   Архивы   Журнал   О нас 
  Новости  |  Ссылки  |  Гостевая книга  |  Карта сайта  |     

ПАЛОМНИКАМ И ТУРИСТАМ
НАШИ ВИДЕОПРОЕКТЫ
Святая Земля. Река Иордан. От устья до истоков. Часть 2-я
Святая Земля. Река Иордан. От устья до истоков. Часть 1-я
Святая Земля и Библия. Часть 3-я. Формирование образа Святой Земли в Библии
Святая Земля и Библия. Часть 2-я. Переводы Библии и археология
Святая Земля и Библия. Часть 1-я Предисловие
Рекомендуем
Новости сайта:
Новые материалы
Павел Густерин (Россия). Взятие Берлина в 1760 году.
Документальный фильм «Святая Земля и Библия. Исцеления в Новом Завете» Павла и Ларисы Платоновых  принял участие в 3-й Международной конференции «Церковь и медицина: действенные ответы на вызовы времени» (30 сент. - 2 окт. 2020)
Павел Густерин (Россия). Памяти миротворца майора Бударина
Оксана Бабенко (Россия). О судьбе ИНИОН РАН
Павел Густерин (Россия). Советско-иракские отношения в контексте Версальской системы миропорядка
 
 
 
Ксения Кривошеина (Франция). Возвращение матери Марии (Скобцовой) в Крым
 
 
Ксения Лученко (Россия). Никому не нужный царь

Протоиерей Георгий Митрофанов. (Россия). «Мы жили без Христа целый век. Я хочу, чтобы это прекратилось»
 
 
 
 
Кирилл Александров (Россия). Почему белые не спасли царскую семью
 
 
Владимир Кружков (Россия). Русский посол в Вене Д.М. Голицын: дипломат-благотворитель 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Мы подходим к мощам со страхом шаманиста
Борис Колымагин (Россия). Тепло церковного зарубежья
Нина Кривошеина (Франция). Четыре трети нашей жизни. Воспоминания
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). "Не ищите в кино правды о святых" 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). «Мы упустили созидание нашей Церкви»
Популярная рубрика

Проекты ПНПО "Россия в красках":
Публикации из архивов:
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг.

Мы на Fasebook

Почтовый ящик интернет-портала "Россия в красках"
Наш сайт о паломничестве на Святую Землю
Православный поклонник на Святой Земле. Святая Земля и паломничество: история и современность
 
СТРАСТИ ПО КРЕПОСТНИЧЕСТВУ
(продолжение)
 
Понимал ли Александр  II  в полной мере, на что  он поднимал  руку, что собирался реформировать? Был ли император готов к тому, чтобы одновременно с разрушением  традиционных связей закладывать новые опоры жизни  государства?  Можно смело сказать, что в  1856 году  понимания  сложности задачи  во  всем объеме у монарха не было, может  быть, именно поэтому он и решился на борьбу с крепостничеством. Известно, что чем меньше  знаешь о проблеме,  тем смелее берешься за ее решение. Однако эта глубокомысленная сентенция не отвечает на вопрос: что непосредственно подвигло государя на столь радикальные перемены?
 
Большое  значение,  безусловно,  имело то,  что Александр II,  как  уже упоминалось, был прекрасно осведомлен о намерении своих предшественников  на престоле покончить  с  крепостным  правом.  Как и  их, его так  же пугали  и подгоняли  опасения  возможных  крестьянских  беспорядков.  Крестьяне же  во второй половине 1850-х  годов  волновались   не  больше,  чем  в   прежние десятилетия,  скажем, в 1857-1858 годах отмечено  70 беспорядков (в  девяти случаях правительству, правда, пришлось прибегнуть к помощи военных команд). 10% этих волнений были вызваны распоряжениями помещиков о переселении селян, то  есть носили  чисто  локальный характер. Однако крепостные напряженно и явственно ожидали  перемен,  а  степень  напряженности  этих ожидании власть могла оценить вполне  объективно. Молчавший  и ожидавший  скорой  воли народ представлялся  ей  не менее  опасным, чем народ бунтующий. В этих условиях возможный  дворянский  протест  против  отмены крепостного права   казался Александру  II не таким страшным.  Старая российская дилемма, что реальнее - народный  бунт  или  гвардейско-сановный  дворцовый  переворот?  -  решалась верховной властью в конце 1850-х годов в пользу первой возможности.
 
Помимо  этого  существовал  и  целый  ряд  других  причин,  заставивших императора отважиться  на отмену крепостного  права. Здесь и  утрата Россией международного  престижа,  и  состояние  ее  вооруженных  сил,  и  кризис  в экономике, и не оправдавшая себя система  управления страной. Таким образом, Александр  Николаевич  сделался   сторонником   реформ  не  в  силу  личных, выношенных с  детства убеждений, а как государственный деятель, для которого превыше  всего  стояли  престиж,  величие и  спокойствие державы.  Изменение взглядов   правителя  не  сопровождалось  яростным   проклятием  прошлому  и воспеванием броска к будущему. Речь скорее может идти  о естественной, пусть и  не до конца осознанной и последовательной,  трансформации понятий. И  это нормально, ведь, по  словам Пушкина, «только глупец не  меняется». Сказанное нисколько  не умаляет заслуг императора,  а делает их даже более  важными  и ценными, поскольку он  сумел  стойко и честно  повести дело, не опираясь  на выработанные  издавна  взгляды и  симпатии,  ставя  во  главу  угла  принцип государственной необходимости.
 
Решение императора, еще  не слишком ясное, не получившее окончательного оформления, было  неоднозначно  встречено в  обществе.  Эта  неоднозначность выражалась не только в приятии или неприятии самой идеи грядущей реформы, но и в  оценке сложностей, связанных с отменой крепостного права.  Серьезный  и вдумчивый  наблюдатель,  долгое  время проживший  в Англии,  С. Р.  Воронцов писал: «Произвести столь существенное изменение в наиболее  обширной во всем мире   империи,  среди   народа   свыше  30  миллионов,   неподготовленного, невежественного и развращенного,  и сделать это в то  время,  когда  на всем континенте  происходит  брожение умов, это  значит,  не скажу  рисковать, но наверное  привести  в  волнение страну, вызвать падение трона  и  разрушение империи. Нельзя сразу совершить  прыжок из рабства в свободу без того, чтобы не впасть в анархию, которая хуже рабства».
 
Так начинала выстраиваться первая, но далеко не последняя идейная оппозиция  крестьянской реформе, а, как свидетельствует опыт, личная заинтересованность  становится   более   могущественной,   если   пользуется идеологическими  подпорками.  В  годы  правления Александра II  определились несколько  оппозиционных  группировок,  соединившихся, в конце  концов, в антиреформаторское  течение.  Во-первых,  российское   «пошехонье», которое инстинктивно воспринимало в штыки всякие новшества, видя в них угрозу своему животно-растительному существованию.  Во-вторых,  это были люди, не желавшие расставаться с господством  над  крестьянами и терять монополию  на государственную службу,  поскольку  считали  дворянство и только  дворянство «солью»  русской жизни. В-третьих, те, кто говорил о потере в ходе реформ национальных  ценностей, так как перемены являлись копиями европейских оригиналов, а эти   оригиналы  в 1840-1850-х годах показали свою нестабильность. И тем не менее император не отступал.
 
В 1856 году, будучи  в  Москве, Александр  II  вынужден  был экспромтом высказаться по  проблеме крепостничества на  обеде, устроенном  в  его честь местным дворянством.  Вызванный на откровенный разговор генерал-губернатором Москвы  А.  А.  Закревским, он сказал: «Я  узнал,  господа,  что между  вами разнеслись слухи о намерении  моем уничтожить крепостное право. В отвращении разных  неосновательных  толков по предмету  столь важному, я  считаю нужным объявить всем вам, что я не имею намерения сделать это сейчас. Но, конечно, вы и сами  понимаете,  что существующий порядок  владения душами не может оставаться неизменным. Лучше начать уничтожать  крепостное право сверху, нежели ожидать времени, когда оно начнет само уничтожаться снизу. Прошу вас, господа, обдумать, как провести все  это в  исполнение.  Передайте мои слова дворянам для соображения».
 
Первый шаг Александра II в направлении крестьянской реформы полностью деморализовал высшую  бюрократию. Историк  М. П. Погодин  вспоминал:  «Когда говоришь о  чем-либо графу Л.  А.  Перовскому (министр  внутренних дел. - Л.  Л.),  он  отвечает:  «Помилуйте,  до  того ли  теперь?» Граф  Д.  Н.  Блудов (статс-секретарь   -  Л.   Л.)  не  подписывает  ни  одной  бумаги,  говоря: «Помилуйте,  теперь  не  до  того!»  Московская  речь  императора оказалась неожиданной даже для его единомышленника, нового министра внутренних  дел С.  С. Ланского. Не доверяя слухам, он спросил у монарха, правда ли, что тот говорил в Москве о  необходимости  освобождения крестьян? Александр II, которому,  судя по  всему, изрядно  надоела  свистопляска  вокруг  его речи, раздраженно ответил: «Да, говорил точно то, и не сожалею об этом» [4].
 
Естественное и  откровенное обращение императора за помощью и советом к дворянам вызвало среди них шок, легко  перешедший в  панику. Некий орловский помещик   писал  приятелю  в   Петербург,   явно  торопя  события:  «У   нас рассказывают, что составляется Уложение о  свободе крестьян. Это  нас сильно беспокоит, потому что такой  переход нас всех разорит,  все у нас растащут».  Душевладельцу  из  Орловской  губернии  вторил  его   собрат  из  Симбирска: «Крестьянский  вопрос поднял  все  на ноги,  все  затушил и  поглотил собою, многие с ума сошли, многие умерли... Нет ни палат, ни дома,  ни хижины,  где бы  днем  и ночью  не  думал,  не  беспокоился,  не  робел  большой и  малый владелец».
 
Раздавались, конечно, голоса и в  поддержку замысла императора, однако они  звучали достаточно  растерянно -  слишком неожиданными оказались  слова монарха  на  обеде  в  Москве.  Князь  Оболенский  писал  будущему  министру народного просвещения  А. В. Головнину: «Как описать  вам наше удивление при получении последних известий? Какому великому делу положено начало...» И еще одна цитата из письма провинциального землевладельца, которая, думается, подводит некий социально-психологический итог развернувшейся дискуссии: «Мне родное  пепелище дорого... хотя не могу сказать, чтоб  звание помещика  было мне по душе».  Скажем прямо, такие настроения в дворянской среде  отнюдь  не являлись преобладающими, хотя находились помещики, пытавшиеся уже в эти годы урегулировать отношения с крестьянами своими силами.
 
Возьмем, к примеру, имение Л. Н. Толстого Ясная Поляна. Оно давно  было заложено  в банке  за 20  тысяч рублей, и значительную часть доходов от него Толстой платил в счет погашения долга. К. Д. Кавелин посоветовал ему собрать своих крестьян и договориться с ними об условиях освобождения от крепостного права и дальнейшего функционирования имения. В июне 1857 года Лев Николаевич предложил мирскому  сходу  освободить  его  членов  на  следующих  условиях: помещик предоставлял каждой семье по  несколько  десятин пахотной земли, а в уплату за землю и свободу он получал по 20 рублей в год с  каждого семейства в течение тридцати лет. Из них 4 рубля должны были пойти банку в счет уплаты долга, а остальные - на проживание барской семьи. Крепостные не согласились на предложение  Толстого, поскольку по их твердому убеждению они должны были получить от царя свободу и землю бесплатно.
 
В 1861  году  им  пришлось  пожалеть о  своем  решении,  но иной  исход разговора схода с  великим  писателем  вряд ли был возможен. Ведь  о доверии крестьян к каким бы то ни было  предложениям помещиков  смешно  было бы даже мечтать. Так ведь это - Толстой! Большинство же помещиков услышав  об угрозе своей власти  над деревней, поспешили переселить крестьян на худшие земли, а то и вовсе перевести их в дворовые, которые по закону не должны были владеть участками пашни. Таким образом дворяне надеялись и после отмены крепостного права сохранить лучшие угодья за собой и вовсе не беспокоились о  том, что своими действиями провоцируют крестьян на беспорядки.
 
В 1856 году  Александр II приказал новому министру внутренних дел С. С.  Ланскому  сосредоточить  в  своем  ведомстве  все  материалы  по  устройству помещичьих  крестьян,  наработанные в царствование Александра I и Николая I [5]. Пожалуй, начиная с  министра внутренних дел,  мы и поведем знакомство с ближайшими сотрудниками нашего героя, памятуя о том негласном правиле, что в любые времена и при любых  обстоятельствах «короля играет свита». Окружение человека иногда говорит о нем больше, чем его собственные слова и поступки. Это особенно справедливо, когда речь идет о  самодержавном монархе,  имеющем полную  возможность  подбирать  помощников  в  соответствии  с  собственными желаниями.
 
Ланской происходил из потомственного и заслуженного дворянства.  Его отец был членом Государственного Совета и гофмаршалом  двора, дядя с 1823 по 1828 год  исполнял обязанности министра внутренних  дел. Так что сановники в России  XIX  века  образовывали  собственные  династии. Достаточно вспомнить Адлербергов, которые из  десятилетия  в  десятилетие  сменяли друг  друга на посту  министра двора. Сам Сергей Степанович прожил долгую и трудную  жизнь, начав чиновничью карьеру с 13 лет переводчиком в Коллегии иностранных дел. В 1818 году он  был введен в декабристский  Союз благоденствия, но  затем,  не желая  участвовать  в  полулегальной  организации,  покинул   его   еще   до образования в 1821 году Северного и Южного обществ.
 
При Николае I он, как и Я. И. Ростовцев, Д. Н. Блудов, Д.  Н. Замятнин, «отрабатывал  заблуждения  юности»,  служа  в  различных  департаментах  или исполняя обязанности владимирского и  костромского губернаторов. Долголетняя служба  в  николаевской  системе  наложила на него  свой  отпечаток, пригнув бывшего свободолюбца,  лишив его  значительной  доли инициативы и, казалось, отучив отстаивать идеалы гуманизма. Однако чиновничья рутина  не убила вовсе человеколюбивых убеждений Ланского. Воспитанный  на идеях просветителей, он, став   в  1856   году   министром   внутренних   дел,   вместе   с   другими «стариками-реформаторами, имел постоянный доступ к императору и поддерживал его желание обновить Россию. Именно Ланской в конце 1850-х годов оказался на переднем крае  борьбы  с консерваторами и реакционерами. Именно Ланской стал одним из создателей, если можно так выразиться, ударного кулака крестьянской реформы,  выдвинув  на  первые роли  в  Министерстве внутренних дел  Я.  А.  Соловьева, А. И. Левшина, Н. А. Милютина. Опекая и  защищая  их, Сергей Степанович, не  обладавший ни ораторским даром, не считавшийся крупным экономистом или  организатором, не стеснялся учиться у своих подчиненных. В то же время он внимательно прислушивался к  мнению императора, не желая ни опережать его, ни отставать  от замыслов монарха.  Старый сановник прекрасно понимал, насколько может быть опасно для дела как первое, так и второе.
 
Летом 1856 года  Александр  II  и Ланской  договорились воспользоваться приездом в Москву  на коронацию представителей дворян со всех концов России, чтобы  провести с ними  переговоры с целью получения  добровольного согласия первого  сословия  на  отмену крепостного  права.  К  разочарованию  Зимнего дворца, эти переговоры не  дали положительного результата. Убежденный в том, что дворянство, цепляясь за старое, почти  утратило инстинкт самосохранения, уверенный в необходимости уничтожения  крепостничества  для  стабилизации положения  в стране, император пошел по хорошо знакомому пути. В январе 1857 года в Петербурге открылся  Секретный комитет по крестьянскому  делу. Помимо близкого знакомства монарха с работой подобных учреждений, надо иметь в виду и еще одно обстоятельство. Как  писал П. В. Долгоруков: «Государь - человек добрый и желает  добра. Беда  лишь в том, что,  приступив к  освобождению крестьян, он сказал одному из придворных: «В шесть месяцев все будет кончено и  пойдет  прекрасно...»  Он вполне убежден, что стоит ему что-нибудь приказать,  чтобы все  это  было  тотчас исполнено...»  Действительность оказалась  куда сложнее.   Да,  события  в   России    приняли канцелярско-бюрократический оборот, но...
 
Однако прежде чем дальше следить за ходом подготовки отмены крепостного права, давайте поговорим о тех силах, которые противостояли монарху, а также о  тех, что шли  с  ним рука  об руку. Правящий слой России  насчитывал 1-2% населения страны, то  есть примерно 500  тысяч человек. Подлинной же властью обладала высшая бюрократия,  состоявшая  из 5-6  тысяч  чиновников,  среди которых были и противники,  и  сторонники грядущих преобразований. Д. А. Милютин вспоминал,  что когда дело дошло до  реальной  отмены крепостного права: «Были примеры, что государевы флигель-адъютанты и  генерал-адъютанты, в своем  раздражении, покидали службу и уезжали за границу». В этих условиях очень многое зависело от  того, кому император  доверит разработку реформы и кто окажется на высших должностях  в период ее проведения в жизнь. Но почему мы говорим  только о бюрократии, ведь  существовало еще  и общество, мнением которого вряд ли стоило пренебрегать?
 
Ну,  во-первых,  не  столько существовало, сколько  нарождалось. Далее, если говорить  о поместном дворянстве, то, по свидетельству Л.  Н. Толстого, 9/10  помещиков являлись  противниками преобразований. Если же иметь  в виду петербургское   и  московское  общества,  то  они  чрезвычайно  оптимистично смотрели на деяния государя, и этот  оптимизм, граничивший с эйфорией, очень походил на политическую апатию. Все надежды общественные деятели связывали с правительством,  редко  проявляя  со  своей  стороны  какую-либо инициативу.  Причем  ожидали они от  верховной  власти  исполнения именно  своих надежд и чаяний, не принимая во внимание того,  что у  власти могут  быть собственные соображения на этот счет. Такое положение вещей сохранялось недолго,  но оно установилось  в  самый  неподходящий  момент,  во время  начала  работы  над проектом реформы.
 
Иными словами, из двух  вариантов проведения  коренных  преобразований, при  которых  власть  может   опираться  на  общественное  мнение   или  она предпочитает   действовать  исключительно  «сверху»,  используя  лишь   мощь государственного  аппарата, в 1856-1857 годах  в распоряжении Александра  II оказался  только  второй  путь.  Скажем  прямо,  этот  путь  в  полной  мере соответствовал  воззрениям самого императора,  не  имевшего  опыта  работы с обществом  и  не  понимавшего  важности  и  значения  общественного  мнения.  Секретный комитет,  созданный  для  разработки  проекта  отмены  крепостного права, не оправдал надежд монарха. Вошедшие в него члены старой николаевской «гвардии», по сути,  саботировали задание Александра  II, имитируя при  этом бурную законотворческую деятельность [6].
 
Подобная тактика была для них привычной. Ведь в 1820-1840-х годах таким же  образом  работали  все  секретные комитеты Николая  I, так ничего  и  не сумевшие  сделать  для крепостных крестьян. Однако теперь Зимний  дворец  не собирался  потакать  хитростям  николаевских  служак, времена  действительно изменились,  да  и император был  настроен  весьма решительно.  Он прекрасно понимал, говоря словами писателя и журналиста И. И. Панаева, что «правильное решение  вопроса  освобождения   крестьян   обуславливает  мирный  прогресс, неправильное решение  -  борьбу  и борьбу продолжительную, быть может борьбу целого столетия».
 
Находясь на  отдыхе  за  границей  в  1857  году, Александр  Николаевич встретился с  послом России во  Франции П. Д.  Киселевым  [7], которого  еще Николай I называл своим «начальником  штаба» по крестьянскому делу. Киселев, ревниво  следивший за работой над проектом отмены крепостного права, записал слова Александра II,  сказанные  ему «на  водах»: «Крестьянский  вопрос меня постоянно  занимает. Надо довести  его  до конца... Я более  чем  когда-либо решился и никого не имею, кто помог бы мне в этом важном и неотложном деле». Позже в Киссингене царь встретился с бароном Гакстгаузеном, известным ученым и знатоком аграрного вопроса в России, и великой  княгиней Еленой Павловной. Записка последней об освобождении крестьян  (составленная Н.  А. Милютиным и К. Д. Кавелиным) произвела на монарха сильное впечатление.  Там же Александр II  познакомился  с  первыми  номерами  «Колокола»  Герцена  и,  отметив  их практическую пользу для дела реформы, повелел доставлять новые  номера этого революционно-эмигрантского  издания  в   Зимний  дворец.  А  вот  говоря  об отсутствии помощников  и  союзников,  император  то  ли не хотел  раскрывать раньше  времени  карты,  то ли  действительно  не  был  уверен  в надежности известных ему соратников.
 
Они же  у  монарха были, причем некоторые  из  них оказались достаточно близкими  ему людьми. Помимо уже упоминавшегося брата Константина, большое влияние на Александра II оказывала великая княгиня Елена Павловна, вдова его дяди Михаила Павловича. В свое время  они представляли из себя одну из самых странных  пар  при российском дворе.  Михаил  Павлович  страдал  неизлечимой болезнью,   которую   можно   определить   как   военно-строевую  лихорадку.
 
Государственные  дела,   лежавшие  за  пределами  плац-парадов,  разводов  и маневров, тем  более вопросы  культуры,  науки, искусства, его совершенно не интересовали. Елена  же Павловна разительно отличалась от своего мужа. Иностранка (дочь принца Вюртембергского), она стала в  России более русской, чем многие придворные  дамы исконно славянского  происхождения. То, что  она слушала  лекции  в  Петербургском,  а  иногда  и  Московском  университетах, посещала заседания Академии наук и Вольного экономического общества, еще  не слишком выделяло ее из числа  других царских  родственников. Иное  дело, что Елена Павловна  всегда пыталась  оказать  действенную помощь людям  науки  и искусства,  ее  высокая  образованность  гармонично  сочеталась  с  истинным меценатством.  Впрочем,  это  касалось   не  только  художников,   ученых  и музыкантов.
 
Многие раненые в Крыму  солдаты и офицеры обязаны ей  жизнью,  так  как именно она в свое время выхлопотала у Николая  I  командировку в Севастополь известного хирурга  Н. И. Пирогова. Более того, Елена Павловна вместе с великим князем Константином  Николаевичем  стоит  у  истоков  российского Красного Креста, поскольку в октябре 1854 года обратилась к русским женщинам с призывом  помочь раненым и создать отряды медицинских сестер  для работы в Крыму. Призыв  был услышан. В Севастополе  только под руководством  Пирогова трудились  163  сестры  милосердия.  Да   и   нынешний  Институт   повышения квалификации  врачей  ведет свою  родословную  от  Еленинского  клинического института, где до революции 1917  года  прошли  переподготовку тысячи врачей различных специальностей.
 
И все  же основные интересы Елены  Павловны лежали в области искусства. Кто  знает, когда и  как  попало  бы  в Россию замечательное  полотно  А. А.  Иванова «Явление Христа  народу», если бы великая княгиня не дала  денег  на его перевозку из Италии на родину. С  благодарностью должны вспоминать о ней и музыканты за ее  постоянную заботу  о  братьях  Рубинштейнах,  образование Музыкального  общества   и   открытие   в   Петербурге   первой   российской консерватории. Но для нас в данном разговоре  важнее другое. Великая княгиня оказалась  единственным среди царской  родни человеком, с кем еще Николай I, чувствуя в ней  единомышленника,  делился  своими планами  по поводу  отмены крепостного  права.  Покойного  императора   вообще  связывали  с   княгиней дружеские отношения.
 
Разговоры с ней  «на  водах» за  границей в  конце  1850-х  годов стали важным, может быть, последним обстоятельством, подтолкнувшим Александра II к активным действиям. Елена Павловна  не ограничилась лишь разговорами с новым императором о надеждах и  сомнениях его отца, хотя  психологически они  были очень  важны  для  монарха.  Она  первая  из  его  родственников  предложила освободить 15  тысяч своих крепостных крестьян в Полтавской губернии, о  чем император  всегда вспоминал с благодарностью,  хотя в  тот момент и попросил свою тетку  повременить  с  эмансипацией селян.  Вокруг  нее,  как  и вокруг великого  князя Константина  Николаевича,  во  второй половине  1850-х годов формировался штаб будущих реформ, включавший Н. А. и  Д. А. Милютиных, К. Д.  Кавелина, Ю. Ф. Самарина, В. А. Черкасского и  других. Однако ее отношения с Александром II были далеко не безоблачными. Император искренне уважал тетку, но  все  же прислушивался к нашептываниям придворных интриганов, уверявших, что люди, собиравшиеся в салоне Елены Павловны, иногда резко отзываются о монархе, ведут  разговоры о необходимости конституции и т. п. Поэтому отношения его с великой княгиней складывались неровно - периоды обоюдной симпатии чередовались с моментами явного охлаждения.
 
Возвращаясь  к  ходу  подготовки  крестьянской  реформы,  отметим,  что Александру  II  явно повезло с двумя обстоятельствами, которых так  не доставало его предшественникам: с моментом  начала реформ (кризис, связанный с  поражением  России в  Крымской  войне, заставил на время умолкнуть противников преобразований и воодушевил  сторонников перемен) и наличием союзников и помощников, готовых до конца отстаивать дело реформ. В 1857 году император  вводит в состав Секретного комитета  великого  князя  Константина Николаевича, и тот активно  принимается за дело. Он задал членам Комитета 14 вопросов, требующих четкого ответа: можно ли позволить крестьянам вступать и брак без согласия помещика? Можно ли ограничить права помещиков относительно разбора споров и жалоб между крестьянами?  Можно ли  дать право земледельцам приобретать  собственность  без  согласия  помещиков?  В  какой  мере  можно ограничить права помещиков относительно наказания крестьян и т. д.
 
Эти   вопросы,  вкупе  с  активной  неуступчивой  позицией  Константина Николаевича,  поставили членов Комитета, по-прежнему не желавших обсуждать проблему  крепостничества,  в затруднительное  положение.  Пытаясь  выиграть время и умерить напор великого князя, они обрушили на императора поток жалоб по поводу  резкости  высказываний его младшего  брата,  его  выпадов в адрес дворянства, но в ответ услышали следующее мнение монарха по поводу их жалоб: «Я склонен  думать, что эти господа  действуют  криводушно, парализуя усилия императора ко  всему, что относится до прогресса и цивилизации... они творят много   зла».  Весы  политической   жизни  России   застыли  в  неустойчивом равновесии. Выражаясь языком шахматистов, соперники доигрались до цугцванга, то  есть  такого  положения,  при  котором любой  ход с той или иной стороны ухудшает собственную позицию. Но что могли сделать противники перемен,  если на стороне Александра II играла сама История?
 
В конце 1857 года в Петербурге появился виленский генерал-губернатор В.  И.  Назимов.  Устав  от  нелепости  циркулировавших  по  стране  слухов,  он потребовал  от  Ланского,  «чтобы ему  были  даны  четкие  наставления,  как действовать», объясняя, «что без точных указаний ему неприлично возвращаться в  свои губернии».  Александр II и  руководство Министерства внутренних  дел блестяще использовали  внезапный приезд губернатора  в столицу.  За 48 часов чиновником  МВД,  известным  писателем  П. И.  Мельниковым  (Печерским)  был написан и подготовлен рескрипт (указ) на имя Назимова. В нем говорилось, что крестьянам прибалтийских губернии, якобы по доброй воле местного дворянства, предоставлялась личная свобода, а позже и усадьба (дом с огородом) за выкуп, а  также полевые  наделы (за исполнение определенных  повинностей  в  пользу бывшего  хозяина). Правда,  эти условия  должны  были  быть  еще обсуждены в дворянских  комитетах Прибалтики,  но вряд ли  те  могли  пойти  против воли императора. Реформаторы  из Министерства  внутренних дел  пошли  еще дальше.  Ланской уговорил  Александра II разрешить  немедленно  разослать рескрипт по всем губерниям «для ознакомления  и подражания».  8 декабря 1857 года курьер отвез  75  экземпляров  указанного  документа  на  вокзалы  для  отправки по назначению. В тот  же день  Секретный комитет,  спохватившись, потребовал от министра  внутренних  дел  повременить  с отправкой рескрипта. Но поезд  уже ушел, вернее, ушли поезда, развозившие рескрипт по губерниям [8].
 
Значение его опубликования трудно переоценить. Известный славянофил  А.  И. Кошелев писал: «Это  обнародование произвело сильнейшее действие  во всей империи:  одни страшно перепугались, были, так сказать,  ошеломлены,  другие обрадовались;  многие  и  весьма  многие  просто  не поняли  значения  этого документа». Не поняли его  и некоторые члены Секретного комитета, одобрившие рескрипт. «Воображают, - заметил  в адрес  коллег по Комитету проницательный П. П.  Гагарин,  - что приняли  решение, относящееся  исключительно  к  трем западным губерниям, а решили весь вопрос».
 
     Действительно,  рескрипт  Назимову оказался не просто региональным экспериментом,  позволявшим  правительству   увидеть   реакцию  помещиков  и крестьян на определенные условия освобождения. Обнародованием  этого важного документа Зимний дворец не только открыто заявил  о  своих намерениях,  но и вынудил дворянство организовать  в губерниях комитеты для выработки проектов «улучшения быта крестьян».  Душевладельцы  остальных  губерний  не  хотели отставать от Прибалтики и  идти  наперекор желанию Зимнего дворца.  Теперь и Секретный  комитет  (потерявший  свою былую секретность и  переименованный в Главный)  оказался перед неприятным для него  фактом. Сопротивляясь реформе, его  члены  открыто  выступали  против  ясно  выраженной и  запечатленной  в рескрипте воли  самодержца.  Такое  поведение  высоких  чинов империи  могло спровоцировать серьезные крестьянские беспорядки, ведь селяне издавна верили в то,  что  «царь  хороший,  бояре  плохие».  В очередной  раз  подтверждать справедливость этой народной мудрости члены Комитета не хотели.
 
Летом 1858 года Александр II совершил очередное путешествие по России с тем,  чтобы подтолкнуть дворянство к  более активным действиям. Но он тщетно выражал неудовольствие  и резко  отчитывал  провинциальных  землевладельцев, дела в губернских комитетах продолжали идти ни шатко ни валко [9]. На местах сторонники  реформы оказались  в  явном  меньшинстве  и  жили  в  постоянном напряжении.  Один  из лидеров славянофилов Ю. Ф. Самарин писал  друзьям, что приходит  на  заседания  самарского  губернского  комитета  «не  иначе как с револьвером  в кармане,  и вынужден  завести  себе  из  собственных дворовых крестьян отряд телохранителей».  Оно и  понятно, ведь в губерниях шла борьба материальных интересов, и  дело нередко  доходило  до бурных  сцен и  личных оскорблений. Естественно, что в местных комитетах каждая «фракция» составила свой  проект  реформы,  то  есть  последних  оказалось  гораздо  больше, чем губерний, - около сотни.
 
В   декабре  1858  года  в  недрах  Министерства  внутренних  дел  была подготовлена правительственная программа крестьянской реформы. Она  включала в себя:  личную  свободу крестьян от  помещиков, право  селян переходить  на другие земли,  временное  выполнение  крестьянами определенных повинностей в пользу  бывших  хозяев  и  создание  органов  крестьянского  самоуправления.  Главный  комитет тут же подготовил собственный проект реформы, гораздо более умеренный,  чем  правительственный. Свое слово  решило  сказать и  общество.  Наиболее возмутительная, с  точки зрения властей,  статья была напечатана  в органе  радикальной  демократии  -  журнале  «Современник».  Ее автор К.  Д.  Кавелин писал о необходимости наделения крестьян пахотной землей и выкупе ее у  помещиков  не  самими  крепостными,  а  с  помощью  государства.  Реакция императора оказалась необычайно бурной, как сейчас бы сказали, неадекватной.
 
Кавелина  отстранили от преподавания наследнику  престола  Николаю Александровичу  русского права,  а  органам  печати  запретили  обсуждать крестьянский вопрос, вплоть до полного его разрешения. Что же  вызвало столь сильный гнев монарха, ведь Кавелин  высказался вполне в духе реформаторов из Министерства внутренних дел?
 
Дело,  видимо,  в  том,  что, когда  проблема отмены крепостного  права перешла в  практическую  фазу,  Александр  II,  судя  по  всему, вздохнул  с облегчением.  Во-первых,  вопрос  удалось   сдвинуть  с   мертвой  точки,  а во-вторых,  император  смог  занять  выгодную,  как  ему  казалось,  позицию третейского  судьи,   главной  задачей  которого  стал   поиск   приемлемого компромисса  между  позициями ведущих общественных  лагерей России. Сами эти позиции  были  четко  обозначены  в  работах  дворянских  комитетов и,  если говорить коротко, гласили следующее а) без крепостного права мы погибнем; б) современное положение нетерпимо, нужно,  чтобы  нас  освободили от крестьян.
 
При наличии столь противоречивых позиций Александр II хотел бы видеть только два  борющихся лагеря -  противников  и сторонников перемен, и  лишь  одного третейского   судью  -  в   лице  монарха.  Вмешательство  в  дискуссию   по крестьянскому  вопросу  третьей силы - общества (статья  Кавелина в «Современнике»)   разрушало  намечавшееся,  с  его точки  зрения,  хрупкое политическое  равновесие и  подменяло  четкие  оценки императора  нестройным хором разноголосого и неуправляемого общественного мнения [10].
 
Работа с дворянством, собравшимся в губернских комитетах, была важна еще и  потому,  что  оставался   важный  вопрос,  без  решения которого правительство не мыслило себе отмену крепостного права - вопрос о формальном одобрении самими помещиками грядущей реформы. Согласие первого сословия с действиями правительства  гарантировало бы невозможность  в  дальнейшем организованного  протеста  дворянства по поводу отмены крепостного права. Кроме того, оно явилось сильным  пропагандистским ходом - добровольный отказ помещиков  от  власти над  крестьянами должен был  произвести  благоприятное впечатление  и  на  селян  и на  Европу.  Трезво  оценивая ситуацию,  власти понимали, что итоги опроса дворянства, если его  провести в  губерниях, вряд ли будут утешительными для правительства. Оставалось попытаться справиться в столице с вызванными туда представителями от губерний. Проекты  реформы от губернских комитетов стали поступать в Петербург  еще  осенью  1858 года, и тогда  же  Я. И. Ростовцев  предложил  создать Редакционные  комиссии  для выработки  общего  Положения о реформе  и  конкретных  проектов   отмены крепостного  права по  местностям.  Кстати,  об  этом  человеке  тоже  стоит поговорить особо.
 
Судьба и карьера Якова Ивановича  Ростовцева настолько необычны, что до сих  пор  вызывают у исследователей  заметное недоумение. Собственно говоря, речь идет лишь об одном его  поступке, совершенном 12 декабря 1825  года. В тот день в девять часов вечера в Зимний дворец явился подпоручик Ростовцев и сообщил  великому  князю  Николаю Павловичу о  надвигавшемся восстании декабристов. Казалось бы, что же здесь  неясного?   Еще один доносчик-доброволец  решил  отличиться,  «спасая»  царя  и   отечество.   Но Ростовцев  не только не  выдал никого  из  известных  ему  декабристов, но и передал будущему императору письмо, в котором и кроется некая загадка. В нем содержался следующий пассаж: «... Государственный Совет,  Сенат,  может быть гвардия  будут  за  вас;  военные  поселения,  отдельный Кавказский  корпус решительно  будут  против».  Иными словами, подсчитывая  силы pro и contra царской власти, Ростовцев пытался  запугать Николая Павловича призраком гражданской войны, заставить его пойти на переговоры с революционерами.
 
Появление  подпоручика,  знакомого  с планами  дворянских радикалов,  в Зимнем дворце - абсолютная самодеятельность, но не предательство, а попытка самому, в одиночку, предотвратить кровавую междоусобицу, оказать давление на великого князя и помочь декабристам добиться  их целей  мирными средствами.  Утопические надежды Ростовцева стали понятны только в XX веке, а в 1825 году Николай по-своему наградил верноподданного юношу, который  был переведен на службу в штаб военно-учебных заведений. Позже Яков  Иванович в течение шести лет  (1849-1856 годы) ежедневно общался с наследником  престола,  так как  к тому  времени  стал  начальником  штаба  военно-учебных заведений, которые курировал именно Александр Николаевич.  Совместная  работа  сблизила  их настолько, что  генералу Ростовцеву новый император одному из первых доверил свои мечты об освобождении крестьян.
 
Яков Иванович, как  человек сугубо военный, совершенно не был готов к законодательной деятельности, связанной с аграрным вопросом. И тем не менее Александр II был точен с выбором сановника на пост председателя Редакционных комиссий.  За несколько  месяцев  напряженной  работы  Ростовцев  сделался специалистом в порученном ему деле, изучив не только историю крестьянского вопроса в России, но и земельные  законодательства  ведущих  европейских государств. Кроме того, Ростовцев, в силу давней «декабристской» истории,  о которой  говорилось  чуть  выше,  и  независимого  служебного положения,  не принадлежал ни  к одной из придворных группировок и  не был ставленником  ни одного  из министерств. Прекрасный организатор, человек основательный, он отличался абсолютной незлобивостью, умением прислушиваться к чужому мнению и уважением к профессиональным знаниям своих подчиненных.
 
С февраля-марта 1859 года Ростовцев начал подбирать состав Редакционных комиссий, и первым их сотрудником стал Н. А. Милютин, сделавшийся вскоре главным   помощником  Якова Ивановича. Редакционные комиссии оказались уникальным для России  учреждением. Они не только  были призваны выработать важнейшие для страны законодательные  акты,  но  и в нарушение всех традиций сделались независимыми от высших  государственных органов - Государственного Совета и Главного комитета. Да и  состояли они не только из чиновников, но и из экспертов-специалистов, не получивших  за свою работу никакого жалованья, а  потому  полностью  независимых. Заботясь  об авторитете  подчиненного ему учреждения, Ростовцев добился того, чтобы  на третий день заседаний комиссий их члены были представлены Александру II.
 
Император  сказал  им: «Вы призваны, господа, совершить большой труд. Я буду уметь оценить его.  Это дело щекотливое, я знаю. Мой  выбор пал на вас; обо  всех вас я  слышал от вашего председателя; он мне всех рекомендовал.  Я уверен, что вы любите  Россию,  как я ее люблю, и надеюсь, что исполните все добросовестно и оправдаете мое  к  вам доверие... Я надеюсь, что с  вами  мы проведем это дело к благополучному окончанию». К началу лета 1859 года ценой подлинно героических усилий проекты отмены крепостного  права в  России были готовы  [11],  и  летом в Петербург стали  съезжаться депутаты от губернских дворянских   комитетов.   Условия   их   созыва   были  тщательно  продуманы Министерством внутренних  дел, и в  столицу  вызывались по  два депутата  от каждого  комитета, причем  один из  них должен был  представлять сторонников реформы, другой - ее противников. Шансы сторон, таким образом, уравнивались, что  давало верховной власти свободу маневра в работе с депутатами и надежду на благополучное ее завершение [12].
 
Но депутатов возмутило не это обстоятельство. Их потрясло то, что ранее им говорили, будто они призваны обсуждать коренные основы реформы, теперь же вдруг  заявили,  что  проект готов и  они должны предложить лишь методы  его применения в конкретных  местностях.  Объявление о превращении  их  из законодателей  в «ходячие  справочники» произвело на  депутатов впечатление разорвавшейся бомбы, ведь они привезли с собой массу предложений от губерний по поводу основополагающих принципов отмены крепостного права.  Теперь же ни эти предложения, ни адреса протеста, написанные депутатами уже в Петербурге, в расчет приняты не были. Об отношении к ним императора можно судить  по тому, что на  полях  некоторых  из  поданных  ему  проектов  он  начертал: «Никогда!», «Не  должно быть допускаемо!» и т. п. В целом же монарху некогда было  читать  две  тысячи листов, составивших три  пухлых  тома  депутатских предложений.  Вся эта история, попахивавшая грубым обманом первого  сословия правительством, вызвала сильный ропот в провинции, и губернские  дворянские комитеты решили вступиться за своих представителей.
 
В  данном  столкновении власти  и провинциального дворянства есть некая тонкость,  мимо которой пройти просто так было бы непозволительно.  Дело  в том,  что  очень велик соблазн усмотреть в заявлениях помещиков первый лепет просыпавшегося     общественного мнения, отстаивавшего достаточно демократическое требование  - расширить  полномочия  дворянских  органов на местах.  Однако  для  России  конца  1850-х  - начала 1860-х  годов  картина привычных  представлений  оказывается  если  не полностью  перевернутой,  то сильно  искаженной.  Ведь  именно  Зимний  дворец  всячески пытался ускорить проведение реформы, дворянское же  общественное мнение, не имея  возможности сорвать  принятие  проекта,  в  массе  своей  старалось сделать  этот проект абсолютно  неприемлемым для крестьянства. Кто  в данный момент был в  России большим демократом, власть или члены губернских комитетов, сказать  довольно сложно.  Вообще же демократия - вещь относительно простая, беда лишь в  том, что люди никак  не могут окончательно  договориться, что именно  она из себя представляет  [13]. Как бы то  ни было,  правительство  запретило  обсуждать крестьянский вопрос на заседаниях дворянских собраний в уездах  и губерниях.  Те  же,  в  свою очередь,  резонно  ответили,  что это  запрещение  является незаконным,  так как противоречит  дарованному  Екатериной II  праву  дворян обсуждать любые вопросы  о пользах  и  нуждах своего сословия  (запомним эту ссылку на указы Екатерины Великой).
 
Некоторые провинциальные собрания составили адреса,  указывающие  на необходимость  одновременно  с отменой  крепостного  права преобразовать  на новых началах  и различные отрасли государственного  управления  (вот  когда первое сословие  России доросло до понимания  планов, вынашивавшихся в  свое время  Александром  I).  Надо  сказать, что  некие  подобные  преобразования намечались и самим правительством,  но предводителям дворянства, допустившим подачу  наиболее  «дерзких»  адресов, были  объявлены  выговоры, а  в  Твери разыгралась  целая история,  в  результате которой А. М.  Унковский  и А. И.  Европеус были высланы в Вятку  и Пермь [14]. В это время Александр II  резко противостоял попыткам общества  вторгнуться  в дела, являвшиеся прерогативой монарха. И дело  здесь  совсем  не  в амбициях государя, во всяком случае не только  в  них.  В  разговоре  с  предводителем  звенигородского  дворянства Голохвастовым  император  сказал:  «Теперь  вы,  конечно, уверены,  что я из мелкого  тщеславия не хочу поступиться своими правами! Я даю тебе слово, что сейчас, на этом столе, я готов подписать какую угодно конституцию, если бы я был  убежден,  что  это полезно  для  России.  Но я  знаю, что  сделай я это сегодня, и завтра Россия распадается на куски. А ведь этого и вы не хотите».
 
Основное разногласие между властью и обществом в 1859 году, связанное с готовящейся отменой крепостного права, лучше других выразил Я. И. Ростовцев.  «Главное противоречие, - писал он в  очередной записке императору, - состоит в том,  что  у комиссий и у некоторых депутатов различные точки исхода: у комиссий -  государственная необходимость и  государственное право; у них - право гражданское и  интересы  частные, они  правы со  своей  стороны, мы со своей.  Смотря  с точки  зрения гражданского права,  вся начатая реформа, от начала  до  конца,  несправедлива,  ибо  она  есть  нарушение права  частной собственности, но  как необходимость государственная,  реформа эта  законна, священна и необходима».  С правительственной  позицией  все  более или менее понятно, а что предлагали его  оппоненты?  Как конкретно  помещики  выразили свою «правоту»?
 
Адреса, написанные дворянскими  депутатами  в Петербурге, можно условно разбить  на  три  группы. Первые  констатировали,  что освобождение крестьян означает полное разорение душевладельцев и не может не сказаться на крепости устоев государства. Авторы другой  группы адресов изъявили согласие даровать крестьянам свободу,  но  одновременно    предлагали  создать хозяйственно-распорядительное   управление,  общее   для  всех  сословий   и основанное на выборных началах для того, чтобы без потрясений основ миновать переходный  период.  Третьи - требовали  созвать  уполномоченных  от дворян, которые под руководством императора и создадут новый проект реформы.
 
Наряду с  паническими, а порой и чисто шкурными воплями были в этих адресах здравые,  можно сказать, даже пророческие идеи. Некоторые депутаты увидели в проекте  Редакционных комиссий  открытое стремление  власти отстранить  дворянство от  всякого  влияния на  крестьянство. Предчувствуя резкое усиление бюрократического аппарата в результате проведения реформы по правительственному образцу, депутаты   предупреждали императора, что преобразования в деревне должны сопровождаться  обязательными изменениями политической структуры России. Контроль общества за деятельностью чиновников - дело  действительно необходимое,  но было ли  российское общество  готово действовать в общенациональных интересах? С  другой стороны, отмена  только частновладельческого  крепостничества  и сохранение полной  зависимости всех сословий  от  трона  создавали  опасный  перекос  в  отношениях  общества  и государства.
 
Адреса вызвали  сильное раздражение Александра II. Он называл  их «ни с чем не сообразными и  дерзкими до  крайности». «Если  эти господа, -  заявил монарх, - думают своими попытками меня испугать, то они ошибаются, я слишком убежден в правоте возбужденного нами святого дела, чтобы кто-либо  мог  меня остановить в довершении оного.  Но  главный  вопрос  состоит  в том, как его довершить». Видимо,  вопрос  состоял  в  том,  «довершать» ли  дело  силами бюрократии или постепенно  подключать  к нему  общество. Власти по-прежнему склонялись к первому варианту. «Не подлежит сомнению, -  писал в 1859 году Ланской, - что  некоторые  действительно желают  воспользоваться настоящим случаем,  чтоб  понемногу  ввести  представительное  начало  в  решение  дел государственных. Понятно, что руководители этого движения стараются прикрыть его разными законными причинами... Чтобы, оградить общественное спокойствие, необходимо устранить враждебные происки, не допуская разыгрываться партиям и смыкаться в политическую оппозицию».
 
Одними  адресами противники  реформы не  ограничились, в  ход  пошли  и прямые доносы, обвинявшие Ланского, Н.  Милютина, великого князя Константина Николаевича в провоцировании распада страны и разжигании гражданской розни. Александр II наветам  не поверил и испещрил эти доносы резкими замечаниями типа: «хорош софизм»,  «непомерная  наглость», «вздор», «надобно  начать с того, чтобы самого его обуздать». Однако он взял на заметку имена деятелей, вызвавших наибольшее недовольство поместного дворянства. Первым в ряду  этих «крамольных» деятелей стоял Н. А. Милютин.
 
Николай Алексеевич Милютин и в личном, и в профессиональном отношениях был  одновременно  членом высшей бюрократии  и представителем  передовой интеллигенции, причем оказывался совершенно органичным и в той,  и в  другой ипостаси.  Он обладал огромными  знаниями, редкой трудоспособностью, не  был новичком  в  бюрократических  играх (в 1840-х годах, являясь чиновником Министерства  внутренних   дел,  разрабатывал смелый  для тех лет проект реорганизации органов  городского  самоуправления). Помимо этого Милютин отличался ораторским талантом, был  хорошим организатором, человеком неуступчивым  и  настойчивым в достижении  поставленных  целей. Цели же эти являлись  достаточно  высокими, хотя  и не  бесспорными. В  основе  позиции Николая  Алексеевича  лежало  убеждение, что в данный исторический  момент только  правительство может убедительно сыграть роль двигателя реформ. Он и служил-то так истово потому, что  правительственная  программа  оказалась близка его собственным взглядам.
 
Милютин не доверял общественно-политическим устремлениям дворянства, не признавая за  ним никаких особых прав на  исполнение первой скрипки  в жизни страны.  Он  предпочитал  руководствоваться  в  своей деятельности подлинно общественными интересами и нуждами, а не сословными амбициями. Надо отдавать себе отчет  в том,  что  он  выступал не против самодеятельности общества, а против непомерных  притязаний  дворянства на роль  лидера общества.  Милютин боролся  против  подобных  притязаний,   поскольку  считал,   что  в  основе преобразований  должны  лежать  чисто  социальные  проблемы,  а политические изменения являются только следствием уравнивания  сословий в глазах закона. Излюбленный девиз Николая Алексеевича: «ни деспотизма, ни конституции» - оказался   достаточно   шаткой   платформой для серьезной   практической деятельности. Милютин и сам это прекрасно понимал. Уже после своей отставки он  горько шутил: «Еще хорошо, что удалили меня с почетом и выпроводили за границу;  все-таки  прогресс;  при  Анне  Иоанновне  вырезали бы мне  язык и сослали в Сибирь».
 
Язык,  надо  думать,  действительно  вырезали бы,  да  и  было за  что.  Обращаясь к депутатам губернских комитетов, Милютин говаривал: «Вас, дворян, нельзя  расшевелить  мелочами. Вы  почешетесь,  перевернетесь,  да  и  опять заснете.  Вас  надобно так  кольнуть,  чтобы  вы подпрыгнули вверх».  И надо отдать ему должное -  «подкалывал» он дворян постоянно. Работать  с ним было вообще далеко  не  просто.  Весь - огонь,  страсть,  Милютин любил до крика схлестнуться с оппонентом и дожимать его, пока тот не  признает  своего поражения. Правда, это касалось только  работы или узкого круга друзей; в обществе же Николай Алексеевич старался никогда  не проронить лишнего слова, так как прекрасно понимал, что за ним следят десятки недружелюбных глаз. Для многих его блестящие способности  действительно были поводом для расстройства;  бескорыстие, независимость, ум - вот что приводило врагов в бешенство, вот почему они его сравнивали с Робеспьером и считали  достойным эшафота.
 
Милютина  в  самом  деле   частенько  называли  либералом,  демократом, «красным»,  нимало не  заботясь о том,  что, давая ему такую характеристику, ругатели тем самым намекали на либерализм и «розоватость» самого императора, приблизившего  Милютина  к  своей особе.  В 1858  году  противники  Николая Алексеевича попытались окончательно дискредитировать его, убеждая Александра II в ненадежности ненавистного им чиновника. В качестве подтверждения своих слов они ссылались на  то, что Городовое  положение 1848 года, разработанное Николаем Алексеевичем, приводит к неповиновению населения. Ответ императора прозвучал  весьма обидно  для  его верного  помощника:  «Милютин давно имеет репутацию «красного» и вредного человека, за ним нужно понаблюдать». Узнав об этом, Милютин был уязвлен до глубины души и заявил Ланскому,  что  он вынужден просить об отставке.
 
Министр немедленно отправился к государю и уверил того, что ручается за Милютина, как  за самого себя.  В  защиту талантливого чиновника  выступили великая княгиня Елена Павловна и великий  князь Константин Николаевич. Через три  месяца  после  этих  событий  вышел  в  отставку товарищ  (заместитель) министра внутренних дел Я.  И. Левшин, освободилась весьма важная вакансия в иерархии российской бюрократии.  Против возможного  назначения на этот  пост Милютина  единой когортой выступили П. Н.  Игнатьев, М. Н. Муравьев,  В.  А.  Долгоруков,  К. В. Чевкин,  В.  П. Бутков -  цвет высшего чиновничества того времени. Однако Ростовцев и  Ланской убедили  Александра  II  назначить  на данный  пост  именно  Милютина,  сделав  его  хотя  бы  временным  товарищем министра. «Временно-постоянным», как шутили современники, он и  прослужил вплоть до отмены крепостного права и своей отставки.
 
Тем временем  в  деле  подготовки крестьянской  реформы появились новые  сложности, возникшие в  связи с крайне печальным  обстоятельством. В феврале 1860  года после тяжелой  болезни скончался Я. И.  Ростовцев.  За  несколько недель до смерти он изо  всех сил торопился  завершить  окончательный проект освобождения  крестьян, получивший  название «завещания Ростовцева».  Перед самой  кончиной  Яков Иванович  обратился  к ежедневно навещавшему его императору с последним кратким напутствием:  «Государь,  не бойтесь!» Александр II тяжело переживал потерю доверенного сотрудника, но одновременно, видимо, испытывал и некоторое облегчение.   Дело  не  в бесчувственности  или  лицемерии  монарха,  а  в  политическом  расчете, от которого тот не мог  отрешиться ни  на минуту.  Наступало  время  серьезных компромиссов,  а имя  Ростовцева  стало  для  поместного дворянства и части столичной бюрократии слишком  одиозным. Теперь,  после его смерти, председателем Редакционных комиссий  можно было назначить деятеля совершенно иного толка, который был бы способен успокоить встревоженных «правых». Такой человек нашелся без особого труда, им стал бывший  министр юстиции Николая I В. Н. Панин.
 
Это назначение вызвало в российском обществе бурное негодование одних и восторженное  ликование других. «Как! - восклицал в «Колоколе» А. И. Герцен. - Панин, Виктор Панин, длинный сумасшедший! который формализмом убил остаток юридической   жизни в России...  Ха-ха-ха! Это мистификация!»  Нет, мистификацией здесь  и не пахло. Не только Герцен, вынужденно находившийся в английском  далеко, но  и вся  прогрессивно  мыслившая Россия недоумевала и скорбела. Н. А. Милютин, узнав о сенсационном назначении, хотел вновь подать в отставку, и только настойчивые  убеждения великой княгини Елены Павловны заставили его отказаться от этого  намерения. Сама Елена Павловна  рискнула высказать  императору  недоумение  по  поводу  назначения  Панина  на  столь неподходящий для него пост, но  не добилась  от монарха внятного ответа. Ее фрейлина, баронесса Сталь, почему-то особенно  неотразимая  для  стареющих сановников, решила сыграть роль современной  Юдифи и, пообещав Олоферну-Панину  свою  благосклонность,  заставить  его отказаться  от поста председателя Редакционных комиссий. Однако даже ей, несмотря на все усилия, не удалось уязвить бронированную душу бывшего министра юстиции.
 
В чем же, однако, секрет этого странного назначения, да  и был ли здесь какой-либо секрет?  Заметим, кстати, что самого  Александра II вся эта суета вокруг Панина, может быть, и забавляла, но  нисколько не смущала.  Император настолько  твердо  решил  довести крестьянское  дело  до  конца, что  оценка общественным мнением действий монарха его совершенно  не интересовала.  «Что обо мне говорят, - заявлял государь, - я на это  не обращаю внимания. Нельзя быть любимому  всеми».  Главное  же, при выборе Панина он трезво взвесил все «за»  и  «против». Если  бы  вместо Ростовцева  был  назначен,  предположим, Милютин или еще кто-то из реформаторов, то это вызвало бы такую бурю и такие интриги, что  борьба с  ними могла  заставить отложить  на  время само  дело реформ. Если бы освободившаяся должность досталась, скажем, М. Н. Муравьеву, тот бы притворился послушным исполнителем воли императора, но обманул бы его доверие, подыгрывая крепостникам.
 
Наконец, Александр II  твердо  знал,  что Панин никогда не был  идейным борцом. Он являлся  служакой до мозга  костей, для которого  на первом месте всегда стоял приказ «сверху». Собственно, это подтвердил и сам граф в беседе с великим князем Константином Николаевичем, заявив: «Каковы  бы ни были  мои личные  убеждения,  я  считаю  своим  долгом  верноподданного  прежде  всего подчинить  их взгляду  императора... Если  я какими-либо  путями,  прямо или косвенно,  удостоверюсь, что  государь смотрит  на дело иначе  чем я, - то я долгом почту тотчас отступить от  своих убеждений и  действовать  совершенно наперекор им  даже  с  большею энергией,  чем  если  бы  я  руководствовался собственными  убеждениями...»  Необыкновенно  удобное качество как  для  его носителя, так и для монарха, имеющего подобных министров.
 
Сказанное,  безусловно,   объясняет   практическую  сторону  назначения Панина, но психологически его появление  на посту  председателя Редакционных комиссий  на  многих  подействовало угнетающе. В России  от верховной власти всегда ждут смелых,  неожиданных решений, а когда они, наконец, принимаются, власть тут же начинают подозревать в том, что это сделано для отвода глаз, в собственных интересах  и т.  п. В отношениях с «верхами»  для россиян всегда характерно  ожидание чуда, с одной  стороны, и недоверие -  с другой (что в общем-то  неудивительно).  Назначение  же  Панина  действительно  выглядело странно, тем  более что  впоследствии Милютин  не раз  ловил за  руку нового председателя  Редакционных  комиссий,  который  не  брезговал  произвольными изменениями  протоколов  заседаний комиссий в  угоду  собственным воззрениям [15]. Дворянские  же  депутаты,  вдохновленные назначением Панина, с  новыми силами обрушились на главные пункты проекта, говорившие о наделении крестьян землей  и  об организации  крестьянского  самоуправления. Тогда, наверное, и была  разорвана  последняя нить,  которая могла связать воедино самодержца и общественное мнение.
 
Странны  и  наивны сетования  тогдашних и  более  поздних либералов  на слепоту  Александра  II, не  разглядевшего в  адресах и  записках  депутатов рационального зерна и не защитившего их от произвола бюрократии.  Во-первых, даже   сейчас    трудно   отличить либеральную «конструктивность» от правительственной. Во-вторых, император, вынужденный начать реформу в союзе с частью бюрократии, сразу столкнулся с противодействием подавляющего большинства столичного и провинциального дворянства. Чиновников Александр Николаевич не без оснований надеялся заставить подчиняться своей воле, ведь в его руках находились все рычаги воздействия на бюрократию. Дворянство же, даже просвещенный его  авангард,  с  точки зрения монарха,  было  не  только неуправляемым,  но  просто  не  понимало своих выгод. Таким  образом, трения между верховной властью и поместным дворянством вполне объяснимы   закономерны, но они сулили стране много тяжелых испытаний. В конце концов депутатов губернских комитетов удалось заставить одобрить проект Редакционных комиссий, но борьба  за отмену крепостного права на этом отнюдь не закончилась.
 
С  осени  1860  года  реформа вступила  в  решающую  стадию.  В октябре Редакционные комиссии прекратили свою работу, и проект ушел на утверждение в Главный  комитет, председателем  которого, как мы уже знаем, являлся великий князь  Константин  Николаевич.  Ситуация в Комитете сложилась непростая:  из десяти его членов лишь четыре человека поддерживали Положения, разработанные Редакционными  комиссиями; трое требовали существенных доработок; а еще трое не были согласны с ними вовсе.  В данном случае свое веское слово должен был сказать и действительно  сказал  император,  который  потребовал,  чтобы последним сроком рассмотрения проекта освобождения крестьян в Комитете стало 15 февраля  1861 года.  На этой дате он настаивал, с  одной стороны, потому, что  Положения должны  были  быть опубликованы  к  началу  полевых  работ  в деревне, а с  другой - Александр II хотел, по  старой  русской  традиции, эффектно отметить пятую годовщину своего  вступления на престол (19 февраля 1861 года).  Говоря  о  необходимости  закончить  работу Комитета  в срок, император был краток, заявив: «Этого я желаю, требую, повелеваю!»
 
После таких  слов  сопротивляться принятию проекта стало  невозможно, и он, пройдя раньше срока Главный комитет, поступил в Государственный Совет. В первый  же день работы  Совета  перед  его членами с большой речью  выступил Александр  II.  Он  сказал: «Я требую от  Государственного Совета, чтобы оно (крестьянское дело. - Л.  Л.) было им  кончено  в первой половине февраля...  Повторяю,  и  это  моя  непременная воля,  чтобы  дело это  теперь  же  было кончено...» Далее  император упомянул об усилиях  своих предшественников  на троне -  Александра I и  Николая  I  - решить  аграрную  проблему и подробно осветил ход подготовки крестьянской реформы. Закончил же он речь следующими словами: «Взгляды на  представленную работу могут быть различны.  Потому все различные  мнения я выслушаю  охотно; но я  вправе требовать от  вас одного, чтобы вы, отложив все различные интересы, действовали как государственные сановники,  облеченные  моим доверием. Вот уже  четыре  года  оно  длится  и возбуждает опасения и  ожидания  как в помещиках, так и в крестьянах. Всякое дальнейшее промедление может быть пагубно для государства».
 
Голосовали проект в Совете по параграфам и подавляющего преимущества не имели  ни  противники,  ни сторонники реформы.  Однако  решающее  значение в данном  случае  имели не позиции «фракций», а голос императора. Да, крепостникам удалось   значительно   «откорректировать»  проект в своих интересах: 20% надельного  земельного фонда, предназначавшегося крестьянам, осталось  во  владении  помещиков,  увеличены  повинности крестьян  в пользу прежних  хозяев,  выросла  стоимость  выкупа   земли.  Но  главное  являлось неизменным - крепостному праву в России приходил конец. 19 февраля 1861 года Александр II начертал на первой странице принятого закона: «Быть  посему», а председатель  Государственного  Совета  граф  Д.  Н.  Блудов  заверил  своей подписью подлинность высочайшей резолюции.
 
Оставалось  последнее  -  составление Манифеста, объявлявшего  стране о долгожданном событии. Написать его поручили активному  деятелю  Редакционных комиссий Ю.  Ф.  Самарину, но  у  известного  славянофила-либерала  документ получился  слишком  сухим  и малопонятным. Тогда обратились к митрополиту Филарету, но тот, будучи принципиальным противником реформы, отказался от почетного поручения. Только  нажим  со стороны императора и настойчивые просьбы духовника митрополита заставили последнего взяться за перо. Манифест все  равно получился  неудачным,  чувствовалось, что автор  писал его  через силу, впадая  в ложный пафос и неискренность. Но  это уже  казалось мелочью.  Все активные участники подготовки  крестьянской реформы получили  специально изготовленные  медали с профилем императора на одной  стороне  и  надписью: «Благодарю» - на другой. 4 марта из Петербурга с почтовым поездом на Москву отправились генералы свиты и  флигель-адъютанты, командированные в  губернии для наблюдения за ходом крестьянской реформы. Всего отправлено было сорок наблюдателей. Каждого из них государственный секретарь В. П. Бутков снабдил портфелем с особым ключом. В портфелях находились Положения, которые должны были быть сданы губернаторам, как руководство к действию.
 
Между тем  в столице принимались экстренные и странные на первый взгляд меры. Войска, в том  числе и  артиллерийские  части, приводились в состояние полной  боевой готовности. Говорили, будто отец и сын  Адлерберги ночевали в Зимнем  дворце и имели  под  рукой запряженные  экипажи на случай внезапного бегства царской семьи от угрозы то ли крестьянского бунта, то ли выступления недовольных   дворян.  Вообще-то   меры,  принятые  правительством,   вполне объяснимы. Все дело в традиционности ожидаемых последствий  крупных аграрных перемен в России. Как бы ни были подобные перемены  настоятельно необходимы, как  бы  тщательно  их  ни  готовили,  какой бы  аппарат ни подключали  к их проведению,  все равно никто и  никогда не  мог точно предсказать,  чем  они закончатся. К счастью, в 1861 году ничего страшного так и не произошло.
 
Многие и многие наблюдатели в один голос  свидетельствовали, что день 5 марта  1861 года  (дата объявления свободы крепостных) прошел буднично и  до обидного тихо.  Причинами  этой незаметности и обыденности  великого события критики реформы называли книжный язык Манифеста, беспрецедентные полицейские меры, принятые в стране, недоверие народа к любому документу, исходившему от правительства,  трудные для понимания  крестьян условия их освобождения. Все это так, всенародных торжеств 5  марта действительно не  наблюдалось, однако не было и полного равнодушия. Да его  и не могло быть при снятии варварского клейма с 23 миллионов человек.
 
Утром  этого дня  Александр  II возле  манежа лично  прочитал  Манифест собравшейся  здесь  толпе.  Народ  слушал,  но  безмолвствовал,  то  ли   по укоренившейся  в  России  привычке  -  почтительно,   то  есть  без  бурного реагирования,  выслушивать  монарха,  то  ли  подействовал  странный  запрет полиции  проявлять  в  этот  день  какие-либо  сильные  чувства.  Зато,  как вспоминает  П. А. Кропоткин, на разводе офицеры  окружили  государя  и восторженно кричали «ура». К середине  дня начал осознавать происходившее  и простой  городской  люд.  Г. А. Щербачев вспоминал:  «Было  два  часа,  на Царицыном  лугу  было  народное гуляние... Издали  послышались крики  «ура».  Государь ехал с развода... Наконец, когда государь подъезжал к плацу, толпа заколыхалась,  шапки полетели  вверх,  раздалось такое «ура»,  от которого, казалось, земля затряслась. Никакое перо не в состоянии описать тот восторг, с которым освобожденный народ встретил своего царя-освободителя».
 
Позже на одном из спектаклей оркестр по требованию публики трижды играл «Боже,  царя храни», причем только на  третий раз музыка  гимна  пробилась сквозь  громогласное пение зала.  На  следующий  день фабричные  Петербурга послали  депутацию  к генерал-губернатору  столицы с  просьбой разрешить  им подать государю соответствующий адрес  и хлеб-соль. Хозяин города встретил представителей  народа  очень грубо и  отказал в их просьбе. Тогда фабричные пригрозили ему, что обратятся к министру двора, и губернатору пришлось пойти на попятную. 12 марта двадцать тысяч фабричных рабочих  пришли  на Дворцовую площадь, чтобы выразить императору искреннюю благодарность.
 
Да и в провинции, при развозе Манифеста по губерниям  народ оказывал всяческое содействие  по  скорейшей  доставке  документа на места. Крестьяне сами  вызывались  помогать курьерам  и  перевозили  их  от одного селения  к другому  с необыкновенной скоростью. В Кишиневе был случай, когда  крестьяне выпрягли  уставших лошадей  у курьера  и везли его на себе  несколько верст. Слушая  Манифест, народ благоговейно крестился, клал земные поклоны, ставил свечи к образам и служил молебны за  Александра II, «не довольствуясь одними общими молебствиями, отправляемыми повсеместно».
 
Было, конечно, и другое. Как же в России без бестолковщины? По стране рассредоточились 80  полков,  в задачу которых  входило  внушение крестьянам смирения и уважение  к действиям  властей. Но серьезные беспорядки  возникли только  в Спасском уезде Казанской и Чембарском Пензенской  губерний.  Здесь пришлось прибегать к вводу  в села воинских частей, пускать в ход оружие для разгона  многотысячных толп,  пытавшихся оспорить подлинность  Манифеста  19 февраля  1861 года  или  дать ему свое толкование. В результате этих событий десятки крестьян были убиты и ранены  [16].  Император,  искренне огорченный трагическими  инцидентами,   все   же  отметил,  что   военные   действовали единственно  возможным образом.  Трагическое, как известно,  в  жизни  очень часто ходит бок о бок  с комическим,  так  было и  в этот раз. Скажем, из-за нелепого распоряжения полиции  о запрещении населению 5 марта бурно выражать чувства  одного петербургского  дворника выпороли за то,  что бедолага после объявления воли троекратно крикнул «ура!». И правильно, не велено, не ликуй.
 
Короче  говоря,  власти  ждали  проявления массового недовольства,  а к празднованию  великого  события подготовиться забыли.  Александр  Николаевич признался близким,  что считает 5 марта 1861 года лучшим днем своей жизни, и он был совершенно прав. Однако  этот  воистину  знаменательный день так и не стал  государственным праздником ни до  революционных событий 1917 года,  ни тем  более  после  них.  Мы предпочитаем  отмечать  другие  «красные»  даты, полагая,  видимо, что освобождение 23 миллионов соотечественников от рабства - событие  для  нас  совершенно ординарное. Для  властей  и  общества  день достаточно невнятной  солидарности  трудящихся или создание Красной  (почему дата  создания только  Красной?) армии и в наши дни  куда важнее даты отмены крепостного права.  Но это так, к слову, праздники, конечно, можно назначать и  отменять,  но  если они не стали «своими»  для большинства  населения, то подобные  внедрения  и  отмены - занятия абсолютно  бесполезные. Кстати,  за границей день 5 марта 1861 года практически сразу был оценен по достоинству.  Например, в одной из  статей  в «Кельнской  газете» от 13 марта того же года говорилось:  «Редко,  или лучше сказать, никогда еще смертному не доводилось совершать  дело  столь  важное  и  благородное,  как  то,  которое  совершил благодушный  император  Александр II.  Одним  росчерком пера он возвратил 23 миллионам людей их права...»
 
Что же принесла России крестьянская реформа и каковы были ее ближайшие последствия? Итак, крепостные были освобождены и получили пахотную землю для ведения  собственного хозяйства.  Мужиков  прежде всего интересовали  размер надела и условия пользования  им.  Их ждало сильное разочарование, надел они получили совсем  не  такой,  какой  ожидался,  к тому же за него  надо  было платить разорительный выкуп, да  и зависимость крестьян от помещика исчезала далеко не сразу. Поэтому крестьянское  «ожидание» осталось, изменилась  лишь его  суть.  Деревня теперь  ждала,  что  через  два года  (срок,  отведенный правительством для заключения сделок  между помещиками и крестьянами) выйдет «полная», настоящая воля с бесплатным дарованием земли трудящимся на ней. Те же, кто сейчас подпишет уставные  грамоты (соглашения) с  прежним  хозяином, этой земли не  получат. Поведение крестьян трудно  назвать бунтом, это  было скорее подобие забастовки, проводимой  из боязни  нарушить «истинную царскую волю», которая должна быть вот-вот явлена.
 
Таким  образом,  в  1861  году  в  России произошло  столкновение  двух пониманий собственности: одного, основанного на римском праве,  то  есть том убеждении, что частная собственность есть основа прочного государственного устройства, и крестьянского понимания  собственности  на  землю. По  мнению селян,  с полным основанием  владеть  можно было только имуществом, а земля, как воздух или вода, принадлежит Богу или царю, остальные же  люди  ее у них арендуют. Поэтому по справедливости  первенство среди таких временных хозяев должно  принадлежать  тем,  кто обрабатывает землю, трудится на ней.  Здесь, наверное, самое время остановиться на том, что недовольные реформой упрекали ее  за недостаточную радикальность,  хотя для  своего времени она  оказалась весьма  решительной.  Упреки  же критиков основываются  на утверждении,  что реформа  не  соответствовала  чаяниям   народа.   Но  она   и  не  могла  им соответствовать, ведь крестьяне стремились к утопии,  к  построению общества без начальства на всех уровнях,  к догосударственному устройству, но с царем во главе  общества,  которое  делит между  своими  членами помещичьи  земли, инвентарь, хлеб и т. п. Разве на таком основании можно было построить что-то реальное?  Другое  дело,   что   условия   реформы  требовали   исправлений, подсказанных ходом их конкретного применения (что в общем-то и было заложено в проект его авторами, но потом благополучно забыто властью).
 
Александр II вернулся  к таким  исправлениям, но сделал  это  только  в начале 1881 года.  Выслушав предложение  министра  финансов  об обязательном переводе на выкуп временнообязанных крестьян (к тому времени выкупило наделы лишь 16% бывших крепостных, остальные продолжали надеяться на милость царя), он сказал: «В прежние времена я  всегда был против обязательного выкупа. Мне хотелось дать  время  помещикам устроиться  с  крестьянами домашним образом, отнюдь не допуская над ними насилия. Но я никак  не ожидал, чтобы в двадцать лет это  не могло  окончиться, а  потому полагаю ныне, что оно  должно  быть завершено...» Но  завершать это дело пришлось не ему, а его преемнику, когда выкуп  наделов  уже  мало  что  определял  в жизни  деревни,  страдавшей  от хронического малоземелья.
 
А что же помещики? Как на их судьбе сказалась отмена крепостного права?  Реформа  1861  года  с   экономической   точки  зрения  во  многом  являлась спекуляцией  землей, проводившейся в  интересах помещиков и  государства.  В черноземных губерниях был назначен выкуп в 342 миллиона рублей золотом, хотя реальная стоимость земли здесь составляла 284 миллиона рублей. Освобожденные 23  миллиона  крепостных  крестьян  получили  33,7 миллиона десятин пахотной земли, помещикам  же оставались 71,5 миллиона  десятин. Среди душевладельцев нашлось немало «пошехонцев», у которых 1861 год вызвал  вопль: «Ах, господи!  Да что же это  такое? Какие мы теперь  господа? То получали все, получали, а то вдруг и ничего. Да  какая же  это воля? Нельзя уж  и распорядиться своими рабами...»  [17]. Участь таких (и  не только  таких)  хозяев была достаточно безрадостной. Новые времена,  в полном  смысле этого слова денежные, новые условия хозяйствования,  вишневые сады под топор...  Обезземеливание  и разорение  дворянства  в  пореформенную  эпоху  приняли  достаточно  широкие размеры. Те же, кто сумел здраво распорядиться выкупными деньгами, вынуждены были  резко перестраивать свои хозяйства, жить в ином окружении и отчасти  в другой стране.
 
Больше  всего  на  первый  взгляд  от  крестьянской  реформы  выиграло государство.  Оно  получило  долги от имений,  заложенных  и  перезаложенных помещиками в казенных  учреждениях (во  время проведения выкупной операции долги  автоматически вычитались  из  положенных дворянам  сумм). Многие годы власти  собирали  проценты с  крестьян в счет их долга по выкупной операции.
 
Ведь помещики получали всю положенную сумму сразу, а  поскольку крестьянство таких  денег  не   могло   выплатить  единовременно,  оно  брало  в  долг  у государства.  Казна   получила   к   тому   же   долгожданную   возможность эксплуатировать  деревню  напрямую,  без  посредника  (помещика).  Не  будем забывать и о том, что основное значение отмены крепостного права заключалось не  только  в  тех   экономических  последствиях,  которые  она  имела   для крестьянства, дворянства, предпринимателей России, хотя эти последствия были весьма весомы.
 
Еще внушительнее было значение того коренного изменения в правовом и психологическом состоянии населения, что произошло после падения крепостного права.  Совсем не либеральная «Северная пчела» писала в новогоднем номере за 1861  год:  «В самых глухих городах,  где до сих пор все  насущные  интересы состояли в картах, водке, взятках и сплетнях, являются публичные библиотеки, журналы и газеты, везде  проснулась и воспрянула умственная жизнь».  Иными словами,  отменив   крепостное  право,  Россия  не   только   повысила  свой политический и нравственный  престиж в мире,  но и приобрела новые проблемы.  Да  и  для  мира  она  оставалась  в  чем-то  привычным «козлом  отпущения».  Европейский   либерализм  в  любой  момент   был  готов  осудить  российское правительство  за внутреннюю  или внешнюю политику,  возмутиться российскими порядками, в  которых мало что  понимал кроме того, что они не такие, как «у людей». В подобных условиях отмена крепостного права явилась сильным козырем в руках российских властей, но игра была далеко не кончена.
 
Между  тем оказалось, что и для государства крестьянская реформа  стала не только благом, она и ему добавила трудностей. Прежде всего реформа далеко не одинаково сказалась на  хозяйстве  различных  губерний и краев империи. В нечерноземном центре, к примеру,  обязанность крестьян нести  какое-то время барщину и платить выкуп  за землю не компенсировала помещикам потерю доходов от сторонних заработков и промыслов бывших крепостных. Реформа подрывала два столпа самодержавной  монархии: жесткую  иерархию  сословий  и материальное благополучие  дворянства,  как  опоры трона. После 1861 года  права помещика частично  перешли к соответствующим  общегосударственным органам, но главным образом - к «миру», общине. Между  крестьянами и властью исчезло амортизирующее сословие помещиков, то есть отношения между властью и народом перешли в новую фазу, и  правила игры в ней  были  недостаточно известны как «верхам», так и «низам».
 
И все-таки, говоря  о трудностях и недостатках крестьянской реформы, не следует забывать, что именно она была решительным, если не решающим шагом на пути  построения  в  России  гражданского  общества.  Именно  она  сняла  со значительной части населения страны отвратительную кличку «рабы». Именно она помогла избежать в XIX веке ужасов гражданской войны и анархии  бунта. Иными словами,  Александру   II  в  1861 году удалось действовать успешнее А. Линкольна, чуть позже отменившего   рабство  в  США,  но  не  сумевшего предотвратить  войны Севера  и Юга. А чего не  удалось  избежать российскому самодержцу в ходе проведения реформы? Первый такой момент связан с величиной выкупа пахотной  земли. Ведь после 1861  года  уровень  эксплуатации деревни значительно увеличился.  Между  тем  в Европе во  время  проведения подобных мероприятий цена  земли всегда была ниже рыночной, государство понимало, что возьмет  свое  с окрепшего крестьянства позже, через налоги. Если  бы Россия пошла по этому  пути, рентабельное крестьянское хозяйство и развивающееся крестьянское   предпринимательство  сделали  бы   ее  поистине  процветающей державой.
 
Второй момент  касается крестьянской  общины. Ее  сохранение  имело под собой  объективное  основание   -  крестьянство  привыкло  к   коллективному хозяйствованию,  и  сам «мир» мог  в переходный период достаточно эффективно выполнять  функции  защитника  своих членов.  Однако  жесткость  закрепления общинных   порядков  вряд  ли   можно  оправдать  какой   бы   то   ни  было необходимостью.  Можно  и  нужно   было  дать  возможность  некоторой  части «крепких»  хозяев  выхода из общины.  В таком  случае Россия  получила  бы к началу XX  века  около  10% фермерских  хозяйств, что  способствовало бы и успешной модернизации сельского хозяйства, и более обоснованному  проведению реформ Витте - Столыпина.
 
Третьим моментом, как  уже  упоминалось, было крестьянское малоземелье. По реформе селяне  получили  не  по  8-9,  как планировалось  Ростовцевым  и Милютиным,  а  по  4-5  десятин земли. Быстрый  рост населения деревни после реформы  вел  к дроблению  хозяйств и обнищанию крестьянской массы. Впрочем, даже если бы помещичьи и государственные земли были поделены  между селянами европейской части России, это дало  бы столь малую  прибавку к их владениям, что никак не решило  бы проблему  малоземелья [18]. Выход из  данного тупика состоял  либо   в  массовом  переселении  крестьянства,   либо  в  повышении эффективности сельского хозяйства страны.  И  то и другое требовало огромных капиталовложений  и вряд ли было возможно в 1870-1880-х годах. Сохранение же помещичьего   землевладения   имело   не   столько  экономический,   сколько психологический эффект, вызывая ненависть крестьянства и желание расправиться со своим старым врагом.
 
Что же касается новой общественно-политической ситуации, складывавшейся в  стране  в результате  упразднения  крепостного  права,  то  император,  к несчастью, не смог оценить ее в полной мере. Все последующие преобразования, кроме,   пожалуй,   военной  реформы,   он  рассматривал  исключительно  как естественное продолжение изменений, происшедших в деревне, а потому  не ждал от них никакого подвоха.  Не прошло и двух месяцев со дня отмены крепостного права,  как  в  отставку  были  отправлены  Ланской  и  Милютин. Либерально настроенного министра народного просвещения Е. П.  Ковалевского  сменил адмирал  Е. В. Путятин,  никакого отношения к делу  просвещения  не имевший.  Монарх  был,  конечно,  сентиментален  и  очень  привязан  ко  многим  своим сотрудникам, но он не мог себе позволить выражать чувство удовлетворения ими публично. Прощаясь с министрами и  их заместителями, Александр II был внешне спокоен, не желая показаться  обескураженным или расстроенным. Кстати, мало кто обратил внимание на то, что уже при Николае I проходит время «визирей».  Действительно,   трудно  себе  представить  рядом  с  независимым  Николаем Павловичем Потемкина или Аракчеева. Не было подобных «визирей» и у его сына.  Но дело сейчас не только и даже совсем не в этом.
 
В  1861  году  впервые  проявилась  характерная  черта александровского царствования:  разработку планов  преобразований, начальную  борьбу  за  них всегда вели одни люди (реформаторы), а проведение в жизнь реформ поручалось другим (в лучшем случае  нерассуждающим исполнителям).  Преобразования вызывали яростное  сопротивление реакционеров и осуждение консерваторов, и Александру II, занявшему позицию надсословного и надпартийного третейского судьи, приходилось отправлять  в отставку тех людей,  с которыми  он  вместе разрабатывал  планы реформ.  Делалось  это ради  того,  чтобы в иных случаях сохранить,  в других -  установить абсолютное равновесие  политических сил в стране,  а  также  -  «фракций» в  бюрократических  сферах.  С точки  зрения монарха,  это являлось одной  из самых  главных задач  в  период  проведения реформ.
 
Александр  II надеялся, что, удержав в  руках рычаги управления, он  не только  спасет преобразования, но и сохранит мир  и  спокойствие  в  стране.  Подобная цель теоретически стоит любых жертв. Вернее так: теоретически может быть и  стоит, но в  реальной  жизни наш  герой  не учитывал того, что люди, проводящие реформы, имеют  большее  влияние  на их  судьбы, чем те,  кто эти реформы  разрабатывает.  Попадая  в   чужие   или   равнодушные  руки,  суть преобразований страдала  и выхолащивалась, а  сами  преобразования  начинали раздражать общество невнятицей, половинчатостью.  Не учитывал Александр II и того обстоятельства, что его политическая позиция  становилась и уникальной, и опасной.  Пытаясь в  одиночку играть  роль  политического  центра,  он был вынужден постоянно  расставаться с реформаторами: оставаясь же царем, он все больше опирался  на консервативную  бюрократию, которая  не могла предложить никаких мер по обновлению страны, отстаивая лишь сохранение старого порядка.  Император же не поднимался, а как бы зависал над схваткой, над политическими баталиями.  Вопрос  заключался  в  том,  может  ли такая  позиция  правителя считаться достаточно прочной и конструктивной.
 
Новым помощникам,  явившимся на  смену прежним, монарх  не  то  что  не доверял, скорее он не очень верил в них как в государственных мужей. Прежних же  деятелей он из тактических соображений  возвращать не собирался (вернее, они имели шанс вернуться в какой-то чрезвычайной  ситуации). Они и Александр Николаевич существовали как бы в разных политических плоскостях: либеральная бюрократия видела в реформах инструмент для  построения  новой России; для него же реформы являлись лишь  сильнодействующим лекарством, приняв которое, старый организм России  должен  был обрести стабильность. Монарх опасался интриг, протестов, разрушения того политического  центра,  который  начал формировать вокруг себя, точнее  из  себя   самого.  Общество,  как  уже говорилось, он  не считал надежным единомышленником, не видя  от союза с ним никакой  реальной  пользы,  не ожидая от  него  никакой действенной  помощи.  Император, бюрократия, общество, дворянство,  народ  - от противостояния или взаимодействия этих сил зависела дальнейшая судьба России [19].
 
 
Примечания
 
4. В московской  речи императора некоторые исследователи  видят желание монарха  снять  с  себя ответственность за трудное  решение, а то  и  просто увильнуть от  проблемы.  Говорят и о  том, что эта  речь свидетельствовала о недостаточной подготовленности Александра II  для решения важнейшего вопроса русской жизни. Вряд ли подобные утверждения справедливы. В словах императора действительно чувствуется неуверенность, даже, если хотите, смятение. В этом нет ничего удивительного  он, безусловно, рисковал, поскольку  никто  не мог сказать, как отреагирует на  его речь российское дворянство,  да  и  вообще, насколько благоприятен для начала реформы именно этот момент.
 
5.  Обращает  на  себя внимание отсутствие идеологического  обеспечения будущих  мероприятий императора. Вспомним, что Александр I действовал  под эгидой   Просвещения. Николай I использовал знаменитую  формулу-лозунг: православие,  самодержавие,  народность.   Александру  II  не   понадобились идеологические  одежды - необходимость перемен была слишком  очевидна,  да и касались  эти  перемены,  как  казалось,  социально-экономических   проблем, которые менее идеологизированы, чем политические.
 
6.  В  состав Секретного  комитета  1857  г.  вошли А. Ф. Орлов, С.  С. Ланской, В. Ф.  Адлерберг (министр двора), П. Ф. Брок (министр финансов), М.  Н. Муравьев (министр государственных имуществ), В. К. Чевкин, Д. Н. Блудов (главноуправляющий II отделением с.е.и.в. канцелярии), В. А. Долгорукий (шеф жандармов),  П. П. Гагарин,  М.  А. Корф,  Я. И. Ростовцев  (как члены Государственного Совета) и государственный секретарь В. П. Бутков.
 
7. В начальный период подготовки отмены крепостного права не было более крупного специалиста по крестьянскому  вопросу, чем  П. Д.  Киселев.  В  его руках находилось  созданное  им  Министерство  государственных  имуществ  со слаженным, им самим  подобранным аппаратом, разбиравшимся во всех  тонкостях сельского хозяйства. И  хотя Павлу Дмитриевичу было далеко за шестьдесят, он оставался достаточно крепким и активным человеком. Антиреформаторские силы в Петербурге  именно  против  него  и  направили первый удар. Им удалось переместить Киселева с поста министра   государственных имуществ на дипломатическую работу. Александр II, не  догадываясь  о подоплеке интриги, сам уговаривал Киселева стать послом в Париже, говоря, что просит даже не о согласии, а о пожертвовании. Пост  посла России во Франции в конце 1855-го - начале  1856 г. был  действительно  очень важен, так как предстояла  большая работа по сближению позиций двух недавно воевавших друг с другом стран.
Прогрессисты  с  ужасом   думали   о  том,  что  будет,   когда   умрут немногочисленные  старики-либералы, находящиеся рядом  с  новым императором. Действительность  оказалась намного проще -  самый достойный государственный деятель,  способный  возглавить проведение  реформы, был  от нее  отстранен.  Киселеву,  правда,  позволили  самому  избрать  себе преемника,  и министром государственных имуществ стал  В. А. Шереметев.  Однако он вскоре умер, а на одном из ключевых постов государства оказался  М.  Н. Муравьев, проводивший, как мы увидим, совсем иную политику, нежели Киселев.
 
8.  Рескрипт  Назимову  содержал,  по  сути,  первую  правительственную программу отмены  крепостного  права. Она предусматривала уничтожение личной зависимости крестьян от  помещиков при сохранении всей земли в собственности последних.  Для  поддержания хозяйства крестьян «и для выполнения их обязанностей перед  правительством  и  помещиком»  им  должно  было  быть предоставлено определенное количество  земли,  за  которую  они  или  платят оброк,  или отбывают барщину.  Со  временем  крестьяне должны были  получить право выкупать свои усадьбы. Полицейская власть в деревне оставалась в руках помещиков.
 
9.  23  августа  1858  г.  Александр II, будучи  во  Владимире, выразил неудовольствие дворянам по поводу насильственного переселения ими крестьян в Сибирь. Еще строже прозвучала его речь, обращенная к дворянству в Москве. То же самое  повторилось в Смоленске,  Костроме, Вильно.  Двухмесячная  поездка императора по России, хотя  и не достигла своей  главной цели, имела большое значение, поскольку тысячи людей услышали лично от него слова о непреклонной воле императора отменить крепостное право. Рубикон был перейден - обсуждение крестьянского вопроса в губерниях началось. Правда, шло оно достаточно  вяло и чаще  всего не в том направлении, какого желало  правительство, но все  же шло.
 
10. В то  же время в  конце 1858  г.  Александр  II приветствовал любые инициативы, выражавшие  сочувствие освобождению  крестьян.  Однако  даже при этом  условии проявлять такие инициативы оказалось делом далеко  не простым, грозившим серьезными неприятностями.  В 1858  г московские  либералы  решили дать обед в поддержку отмены крепостного права и пить  за здоровье государя.  Генерал-губернатор  Москвы  А.  А.  Закревский,  узнав об этом,  отправил  в столицу  донос,  в  котором выражал опасение,  что  обед  может перерасти  в антиправительственную демонстрацию.
Александр  II,   выяснив  обстоятельства  дела,   немедленно   разрешил проведение обеда и поблагодарил московских дворян за сочувствие  к  великому начинанию. Однако  даже это не  спасло  В. В. Кокорева от  неприятностей. Он произнес  вдохновенную  речь  в поддержку освобождения крестьян, в  которой, кстати, превозносил императора  как  инициатора реформы. С этого дня Кокорев надолго  попал под негласный  надзор полиции, которая  не пожелала  отличать патриотического воодушевления от оппозиционного протеста.
 
11.  Работа  Редакционных  комиссий продолжалась и  после  окончания их официальных  ежедневных  заседаний.  «Собирались   мы,  -  вспоминал  П.  П.  Семенов-Тян-Шанский. - у Милютина по вечерам  пять или  шесть  раз в неделю.
Приезжали мы к 9  часам вечера и засиживались до 3, 4 и даже 5  часов утра».  Уходили  собравшиеся от  Николая  Алексеевича через  парк возле Министерства внутренних дел, где  уже вовсю заливались соловьи. Милютин, смеясь, говорил, что поют  не птицы,  а спрятавшиеся в кустах чиновники министерства, которые таким образом выражают сочувствие коллегам-полуночникам.  Названия  печатных трудов  Редакционных  комиссий  занимают  в  библиографическом указателе  12 страниц убористого текста - и все это за полтора года работы.
 
12. Депутаты губернских дворянских комитетов съезжались в Петербург не одновременно, а  как бы в два приема.  В августе 1859  г.  столица приняла представителей 21  губернского комитета  («депутаты  первого  созыва»), а в феврале  1860  г.  -  «депутатов второго созыва», то есть представителей оставшихся губерний. В силу различных почвенно-климатических условий губерний и неодинаковой собственной политической позиции депутаты так и не сумели договориться о совместном  выступлении  против  правительственной программы преобразований.
 
13. Первая неясность, которая бросается  в глаза, когда речь заходит  о демократии, - это  то,  какой,  собственно,  ее тип  имеется  в  виду.  Ведь существует понимание демократии  с  позиции силы: «Народ  всегда прав!», то есть  абсолютизирующее правоту большинства по  отношению  к  меньшинству.  И существует понимание демократии, базирующееся на общечеловеческих ценностях, с точки зрения которого большинство может быть право далеко не всегда.
На взгляд автора, демократия - это принятие законов, в основу которых положено   признание   ценности  личности, уважения  ее  прав, а также неукоснительное соблюдение этих законов всеми органами, организациями и частными лицами. Сложности  начинаются  позднее, когда выясняется, что демократия  в  чистом, идеальном виде не  существует. Ведь защита интересов одного субъекта  демократического общества часто (если не всегда) приводит к нарушению каких-то прав или интересов другого его субъекта.
Значит,  речь должна идти  о преимущественной  защите  интересов определенных  слоев   населения. Каких же  именно?  Здесь  дело  не  в количественном составе слоев,  а в том, какой из них в данный момент ближе к идеалу,  выбранному  данным  обществом.  Иными  словами,  основная трудность заключается  в определении  идеала  для  неустойчивых  или  неопределившихся обществ. В них идеалом зачастую становится то, что не было,  нет  и не может быть   идеалом,  или   то,  о   чем  его  члены  имеют  смутные,  превратные представления.
Чтобы  избежать нежелательных последствий  политических баталий, нужно, наверное,  согласиться с тем, что демократия - это не соло какой-то одной социальной или   политической силы, считающей себя хранительницей демократических сокровищ.   Говоря  широко,  демократия  -  это  и  есть общественное согласие, ради  которого  все цивилизованные  политические силы готовы пойти на серьезный компромисс, не выбрасывая  при этом, естественно, своих программных установок.
 
14. В самом начале  1862 г. тверское дворянство обратилось к императору с адресом, в  котором, в частности, говорилось: «Осуществление этих реформ невозможно  путем  правительственных мер... Свободные учреждения,  к которым ведут эти реформы,  могут выйти только из самого народа, а иначе будут одною только мертвою буквою и поставят  общество в еще  более натянутое положение.  Посему  дворянство... ограничивается  указанием того  пути, на который  оно должно вступить для спасения  себя и  общества.  Этот  путь есть собрание от всего народа  без различия сословий». В результате этого обращения к монарху тринадцать  тверских  дворянских  депутатов были  арестованы и  пять месяцев провели  в  Петропавловской  крепости. После этого им  грозило  двухлетнее тюремное заключение, но по ходатайству генерал-губернатора Петербурга дело ограничилось уже закончившимся предварительным заключением.
 
15.  На  заседаниях  Редакционных  комиссий  Н.  Милютин   и  В.  Панин схватывались  по любому поводу. Так, когда Панин предложил внести в проект реформы,  подготовленный  комиссиями,  вставки  из всех законов,  касающихся крепостных  и не отмененных подготовленным Положением, Милютин, Черкасский и другие  члены  комиссий возразили,  что подобная работа заняла бы  не  менее полугода. Тогда Панин посетовал, что при Ростовцеве они были бы сговорчивее.  Милютин, вспыхнув, возразил, что на  предложения, подобные панинскому, члены комиссий  никогда  не  соглашались  и   не  могли  согласиться.  Чуть  позже председатель вообще обвинил Милютина чуть  ли не  в саботаже, хотя затягивал работу комиссий не и. о. министра внутренних дел, а именно Панин.
 
16. В селе  Бездна  Казанской  губернии местный житель раскольник Антон Петров  (Антон  Петрович Сидоров)  принялся по-своему толковать Положение 19 февраля.  По  его словам  выходило,  что  с 1858  г. крестьяне  имели  право прекратить работы  на  помещика и  за  ними  оставалась вся земля за вычетом неудобных мест.  Слух о новом прочтении  Положения привлек в  Бездну около 5 тысяч крестьян из других деревень. Властям пришлось  высылать  туда две роты Тарутинского  полка под командованием  графа А. С. Апраксина. На  требование выдать Петрова крестьяне ответили отказом,  и он был  схвачен  только  после нескольких залпов  по  плотной  толпе селян. По сообщению  врача,  лечившего раненых, общее число жертв расстрела превысило 350 человек. В том числе  был расстрелян и сам Петров.
Тогда  же в  селах  Черногаи и Кандеевка Пензенской  губернии  начались волнения  10  тысяч  крестьян  из 26  окрестных  сел.  И  здесь  толпа  была расстреляна солдатами,  в результате чего 9 человек  погибло и десятки  были ранены. 114 крестьян оказались осужденными на каторгу и поселение в  Сибири.  Вообще же крестьянские беспорядки  в 1861  г угасли довольно быстро. Подошла страдная деревенская  пора,  да  и надежда стать самостоятельными  хозяевами заставила  крестьян не  бунтовать, а  обустраивать  свое хозяйство  в  новых условиях.
 
17. Несмотря  на многочисленные  утверждения, что  крестьянская реформа была проведена исключительно в интересах помещиков, само дворянство видело в ней нарушение своих прав и интересов. Вот  несколько откликов провинциальных дворян  на  реформу.  Один  из  них  отмечал:  «...  первое  впечатление  на большинство  дворян  не могло не  быть тягостно и  грустно...  Не  все имеют достаточно  твердости, чтобы не  сожалеть о важных правах,  может быть, и не своевременных, но составляющих материальную основу  жизни сословия».  Другой помещик предвидел, что он будет «висеть на фонаре параллельно и одновременно с петербургскими  реформаторами» (последнее его, видимо, несколько утешало).  Третий  заявлял  «...  вместе  с  дарованием  крестьянам  вольности государь подпишет мне и многим тысячам помещиков смертный приговор. Миллион войска не удержит крестьян от неистовства». Наконец, их четвертый коллега замечал, что «разрушить этот порядок значит приготовить гибель государству».
 
18.  Раздача крестьянам  помещичьих  и государственных земель не  могла разрешить   аграрного   кризиса,   поскольку   «прирезка»,    по   подсчетам специалистов,  составила  бы  всего  по  0,8  гектара  на семью.  Российский земельный вопрос заключался не в нехватке земли у  крестьян,  а в устаревших способах землепользования, экстенсивности крестьянского хозяйства.  В данном случае  прирезка  земли  крестьянам  привела  бы  не  к  расцвету  сельского хозяйства, а к сохранению малоэффективных способов земледелия, а значит, и к новому росту трудностей.
 
19. Автор  далеко не разделяет точку зрения тех исследователей, которые утверждают, что подготовка условий возникновения индустриального общества  в Европе  есть результат аномалии  европейского развития. Общие принципы этой аномалии заключаются в наличии феодальной анархии и долговременном конфликте между  светскими и религиозными авторитетами. Маневрируя между Церковью  и королями, европейские  города добились  свободы. Лавируя  между  королями  и Церковью,  стали  независимыми университеты.  Ничего подобного в  России  не существовало. По словам одного  из ученых:  «Русское  общество расколото  на Обломова,  который не хочет переезжать (на новую квартиру - Л. Л.), и Петра I, который  гонит его в шею». Впрочем, ничего подобного европейским порядкам мы  не находим в Китае,  Византии, странах Африки  и  в  большинстве  других регионов мира.  Если следовать  этой логике,  то  эллинистические порядки не только не могли возникнуть  нигде,  кроме  Греции, но и не могли быть нигде, кроме нее, восприняты. Это далеко не так. Однако не упомянуть  об изложенной точке зрения я не мог.
 
 

[версия для печати]
 
  © 2004 – 2015 Educational Orthodox Society «Russia in colors» in Jerusalem
Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: ricolor1@gmail.com