Россия в красках
 Россия   Святая Земля   Европа   Русское Зарубежье   История России   Архивы   Журнал   О нас 
  Новости  |  Ссылки  |  Гостевая книга  |  Карта сайта  |     
Главная / Европа / Франция / МИР ПРАВОСЛАВИЯ / Святые / Мать Мария (Скобцова) (1891-1945) / «...и вот я умерла». Жизнь и судьба матери Марии (Скобцовой). Ксения Кривошеина

 
Рекомендуем
Новости сайта:
Дата в истории
Новые материалы
 
Главный редактор портала «Россия в красках» в Иерусалиме представил в начале 2019 года новый проект о Святой Земле на своем канале в YouTube «Путешествия с Павлом Платоновым»
 
 
 
 
Владимир Кружков (Россия). Австрийский император Франц Иосиф и Россия: от Николая I до Николая II . 100-летию окончания Первой мировой войны посвящается
 
 
 
 
 
 
Никита Кривошеин (Франция). Неперемолотые эмигранты
 
 
 
Ксения Кривошеина (Франция). Возвращение матери Марии (Скобцовой) в Крым
 
 
Ксения Лученко (Россия). Никому не нужный царь
 
Протоиерей Георгий Митрофанов. (Россия). «Мы жили без Христа целый век. Я хочу, чтобы это прекратилось»

 
 
Павел Густерин (Россия). Россиянка в Ширазе: 190 лет спустя…
 
 
 
 
 
 
Кирилл Александров (Россия). Почему белые не спасли царскую семью
 
 
 
Протоиерей Андрей Кордочкин (Испания). Увековечить память русских моряков на испанской Менорке
Павел Густерин (Россия). Дело генерала Слащева
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Мы подходим к мощам со страхом шаманиста
Борис Колымагин (Россия). Тепло церковного зарубежья
Нина Кривошеина (Франция). Четыре трети нашей жизни. Воспоминания
Павел Густерин (Россия). О поручике Ржевском замолвите слово
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия).  От Петербургской империи — к Московскому каганату"
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Приплетать волю Божию к убийству человека – кощунство! 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). "Не ищите в кино правды о святых" 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). «Мы упустили созидание нашей Церкви»
Алла Новикова-Строганова. (Россия).  Отцовский завет Ф.М. Достоевского. (В год 195-летия великого русского православного писателя)
Ксения Кривошеина (Франция).  Шум ленинградского прошлого
Олег Озеров (Россия). Гибель «Красного паши»
Павел Густерин (Россия). О заселении сербами Новороссии
Юрий Кищук (Россия). Невидимые люди
Павел Густерин (Россия). Политика Ивана III на Востоке
Новая рубрика! 
Электронный журнал "Россия в красках"
Вышел осенний номер № 56 журнала "Россия в красках"
Архив номеров 
Проекты ПНПО "Россия в красках":
Публикация из архивов:
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг. 
Славьте Христа добрыми делами!

Рекомендуем:
Иерусалимское отделение Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО)
Россия и Христианский Восток: история, наука, культура





Почтовый ящик интернет-портала "Россия в красках"
Наш сайт о паломничестве на Святую Землю
Православный поклонник на Святой Земле. Святая Земля и паломничество: история и современность
 
«...и вот я умерла»
Жизнь и судьба матери Марии (Скобцовой)

Жизнь этой замечательной женщины была разрублена пополам: первая половина – Россия, вторая – исход в 1921, эмиграция во Францию, с Россией в сердце. Елизавета Юрьевна Скобцова покидает свою родину с огромным интеллектуальным багажом, политически определившимися взглядами и душевно подготовленной к монашескому пути, который наметился еще в России.

Вплоть до 1917 года на пути милосердия, на милости сердца к ближнему и вере в Бога была воспитана лучшая часть российского общества. Больницы, приюты, сельские школы, помощь неимущим, благотворительность в самом широком смысле постепенно стали традицией. Но волею известного исторического события Елизавете Юрьевне суждено было стать матерью отверженных не в Петербурге и не в Анапе, а в Париже.

 

Кто я, Господи? Лишь самозванка,

Расточающая благодать.

Каждая царапинка и ранка

В мире говорит мне, что я мать.

 

Эмиграция людей чаще не объединяет, а размежевывает и ожесточает. В условиях первой эмиграции людей, выброшенных в пустоту, было сотни тысяч. Среди них – и совсем простые, малообразованные, и аристократия, писатели, художники, артисты, духовенство. Большинство жило плачевно. Понять можно. Ведь русские бежали от пули, от большевистских расстрелов. По дороге, если и удавалось что-то сохранить из сбережений, все продавалось. Редкий эмигрант мог заработать на жизнь своей специальностью, если таковая была. Расхожий образ: русский князь – шофер парижского такси – был, к сожалению, не выдумкой советской пропаганды.

Семья Скобцовых приехала из Сербии в Париж в январе 1924 года. Выезжали они из России в 1920 г. вчетвером, но в продолжении этого долгого пути в Тифлисе у них родился сын Юрий, а в Сербии в 1922 году – Настя. Можно только восхищаться, с каким дерзновением и смелостью обремененная большой семьей Елизавета Юрьевна Скобцова принялась обустраивать жизнь семьи. О героизме и романтике речь не шла. Те, кто знал ее, вспоминают, что ей вообще была присуща некая безрассудность, с которой она кидалась в неизвестность ради достижения истины. Ее стойкость и сила духа восхищала. Многие, кто запомнил ее образ, говорили, что когда она входила в комнату, будто заполняла собой все пространство. Так и в помощи ближнему, в милосердии, в строительстве домов для бедных и больных, открытии храмов, – ее волевая вера в то, что она сумеет довести начатое до конца, заражали и помощников. Она ведь все делала своими руками для приютов: и полы мыла, и стены возводила, и храмы расписывала, и пищу готовила... В условиях безнадежных она находила силы поддерживать людей не только добрым словом, но и делом.

В парижской эмиграции она встретилась с единомышленниками и старыми друзьями. Жить без общения с близкими по духу людьми было невозможно, и как бы ни тяготила бедность – Елизавета Юрьевна шла по пути предначертанному. Она продолжала писать и публиковать статьи и стихи, читать лекции и... учиться. Творение красоты для нее всегда было спасением в самые трудные периоды жизни. (И в Равенсбрюке, в нечеловеческих условиях, больная и предчувствовавшая свою гибель, – мать Мария продолжала начатое.)

В январе 1923 года из России была выслана большая группа интеллигенции, среди них и Николай Бердяев. С 1925 года он возглавил в парижском Православном Богословском институте кафедру догматического богословия. Его выступления привлекали слушателей и вызывали огромный интерес, часто во время лекций возникали споры, обсуждения. Елизавета Юрьевна стала вольнослушательницей Богословского института. Атмосфера, в которую она окунулась, совершенно ее преобразила, на многие вопросы находились ответы; появились единомышленники; будто новую жизнь она начала, сблизившись с о. Сергием Булгаковым, ставшим ее наставником и духовником.

В Париже в то время выходило несколько ежедневных газет, толстых журналов, были десятки издательств, русские лицеи, летние лагеря, при каждом православном приходе – детские воскресные школы; Кадетский корпус продолжал свою деятельность, политические движения и партии самого разного толка жили жаркими спорами. Все в эмигрантской среде наладилось так, как будто русский человек был не в изгнании, а лишь уехал в длительную командировку. Общественная и культурная жизнь била ключом! Елизавета Юрьевна, с тремя детьми, мужем и матерью, оказалась в самой гуще этих событий.

Зимой 1925–26 годов тяжело заболела маленькая Настя, а 7 марта 1926 года она скончалась. Мать не отходила от постели умирающей дочери. До нас дошли портреты умирающей Насти, датированные буквально по часам. Смерть девочки, как в свое время и смерть любимого отца, потрясла Скобцову. В 1934 году она написала: “Сколько лет – всегда – я не знала, что такое раскаянье, а сейчас ужасаюсь ничтожеству своему... Рядом с Настей я чувствую, как всю жизнь душа по переулочкам бродила, и сейчас хочу настоящего и очищенного пути не во имя веры в жизнь, а чтобы оправдать, понять и принять смерть. О чем и как ни думай, – больше не создать, чем три слова: ‘любите друг друга’, только до конца и без исключения, и тогда все оправдано и вся жизнь освещена, а иначе мерзость и тяжесть”... Эти строки можно считать поворотными, началом пути, к которому она так долго внутренне готовилась. Смерть дочери высветила цель: без остатка отдать себя любви к ближнему.

В 1927 году на V съезде Русского студенческого движения в Клермоне Елизавета Юрьевна была выбрана кандидатом в члены совета Движения. Практически с этого момента начинается ее миссионерская деятельность. Формально она должна была ездить по Франции с докладами на собраниях русских общин, разбросанных по всей стране. Сама она писала в своих отчетах, что чаще всего эти лекции превращались в духовные беседы: “С первого же знакомства завязывались откровенные беседы об эмигрантской жизни или о прошлом, и мои собеседники, признав, вероятно, во мне подходящего слушателя, старались потом найти свободную минутку, как бы поговорить со мной наедине: около двери образовывались очереди, как в исповедальню. Людям хотелось высказаться, поведать о каком-нибудь страшном горе, которое годами лежит на сердце, или об угрызениях совести, которые душат. В таких трущобах (где она чаще всего бывала. – К. К.) о вере в Бога, о Христе, о Церкви говорить бесполезно, тут нужда не в религиозной проповеди, а в самом простом – в сочувствии”.

Ее рассказ, как она посещала шахтеров в Пиренейских горах, на юге Франции, и с какой ненавистью она со своей проповедью была встречена этими несчастными людьми, заслуживает особенного внимания. Предложение Скобцовой провести беседу было встречено враждебным молчанием, а потом злобными словами: “Вы бы лучше нам пол вымыли, да всю грязь прибрали, чем доклады читать!”. И она сразу согласилась: “Работала усердно, да только все платье водой окатила. А они сидят, смотрят... а потом тот человек, что так злобно мне сказал, снимает с себя куртку кожаную и дает мне со словами – ‘Наденьте... Вы ведь вся вымокли’. И тут лед растаял. Когда я кончила мыть пол, меня посадили за стол, принесли обед и завязался разговор”. В беседе выяснилось, что один из шахтеров был на грани самоубийства. Елизавета Юрьевна поняла, что невозможно оставлять его в таком состоянии. Она решила уговорить его поехать к ее знакомым, где он смог бы восстановить свои душевные силы.

В очередной своей поездке в Марсель, целью которой было спасти двух русских эмигрантов-наркоманов, она бесстрашно вошла в притон и вытащила молодых людей силой. Она села с ними в поезд и отвезла в семью, в деревню, они стали постепенно приходить в себя. “...то, что я даю им, так ничтожно, поговорила, уехала и забыла. Каждый из них требует всей вашей жизни, ни больше, ни меньше. Отдать всю свою жизнь какому-нибудь пьянице или калеке, как это трудно.”

Она продолжала ездить и читать доклады по Франции, но каждый раз лекции переходили в человеческое общение, а душеспасительные разговоры чаще всего – в конкретные действия: помощь больным, осиротевшим детям, отчаявшимся от одиночества и нищеты женщинам... Она все чаще задумывалась: что же необходимо сделать еще для этих несчастных, как поступить не завтра, а именно сегодня... В начале тридцатых годов вокруг нее собралась группа единомышленников. Так возникло движение “Православное дело”. “Мы собрались вместе не для теоретического изучения социальных вопросов в духе православия. Среди нас мало богословов, мало ученых, и мы, тем не менее, хотим поставить нашу социальную идею и мысль в теснейшую связь с жизнью и работой. Мы помним, что ‘Вера без дел мертва’.” А 16 марта 1932 года в храме Сергиевского подворья парижского Православного Богословского института Елизавета Юрьевна приняла от митрополита Евлогия монашеский постриг, получив имя Мария в честь Святой Марии Египетской. Митрополит очень надеялся, что мать Мария пойдет по пути традиционного монашества. Но не суждено было этому случиться. Мать Мария после пострига проехала по монастырям, побывала в Пюхтицком женском монастыре, ездила в Финляндию на Валаам. Но не в затворнической жизни чувствовала она свое призвание, вся ее натура и готовность служения были направлены в народ, в люди, в мирское монашество. Основоположницей женского келейного монашества во Франции она не стала, хотя митрополит Евлогий возлагал большие надежды именно на это. Как-то они вместе ехали в поезде и, стоя у окна, любовались пейзажем; неожиданно, указав на леса и поля за окном, митрополит задумчиво произнес: “Вот где ваш монастырь, мать Мария!”.

Уже в сентябре 1932 года мать Мария подписала свой первый контракт на аренду дома, в нем она собиралась открыть “Общежитие для одиноких женщин”. Этот дом 9 по ул. Вилла де Сакс в Париже был снят ею без всяких надежных финансовых средств. Пришлось взять денег в долг (это в будущем повторялось часто). Название организации “Православное дело” придумал Н. Бердяев, ближайшие помощники и сотрудники были всегда рядом: Ф. Т. Пьянов, И. И. Фондаминский, К. В. Мочульский, о. Димитрий Клепинин, духовный наставник о. Сергий Булгаков, а уже в начале войны большую организационную помощь оказывал в течение полутора лет И. А. Кривошеин. К моменту открытия первого общежития “Православное дело” накопило уже немалый опыт. Это были не только богословские кружки и поездки с лекциями по Франции, но и конкретно организованная помощь.

Первый дом, который мог стать приютом для всех нуждающихся, был старый, пустой. Она сразу решила, что одна из комнат на втором этаже будет превращена в домовую церковь. Именно с церкви начались росписи стен, окон, вышивки для убранства. Постепенно дом заполнился “посетительницами”, а уже через два года он не вмещал всех нуждающихся. По черно-белым фотографиям, дошедшим до нас, можно только отдаленно представить красоту, созданную руками м. Марии. Еще в 1912 году она написала стихи, не ведая, что через двадцать лет эти строки переложит в гобелен на евангельский сюжет:

 

О другой тишине буду Бога молить,

Вышивать бесконечный узор,

Поведет меня медленно алая нить

Средь пустынь и синеющих гор.

Вышью я над водою оливковый лес,

Темных снастей кресты, рыбарей,

Бесконечную синь распростертых небес,

Красных рыб средь прозрачных морей.

И средь синего полога голубь взлетит

С ореолом прозрачных лучей;

И средь звездных полей будет дьявол разбит,

Вышью золотом взмахи мечей.

 

Мать Мария продолжала вести активную деятельность не только по благоустройству Дома, она ездила по Франции, списывалась с больницами, посещала их и привозила к себе в “общежитие” для восстановления сил самых разных людей. У одних не было возможности долго оставаться в больнице, кто-то был одинок и ему нужно было помочь с оформлением документов, потом найти работу, а тяжелее всего было старикам...

В своем тексте “В мире отверженных” мать Мария рассказывает: “Во-первых, удалось организовать Комитет помощи русским душевнобольным, в который вошли доктора-психиатры, как русские, так и французы, и различные лица, принявшие к сердцу тяжелое положение этих больных. Во-вторых, удалось, путем переписки со всеми французскими психиатрическими учреждениями (которых больше восьмидесяти) установить, что по крайней мере в 60-ти из них находятся на излечении русские. Общая цифра этих людей достигает 600 человек. Дома чрезвычайно разбросаны по всей Франции, русские распределены в них неравномерно – есть такие, где два-три человека, а есть и такие, где их несколько десятков. Перед Комитетом стоит задача посетить все дома, что, конечно, требует больших средств, даже при возможности поручить это дело в особо удаленных департаментах местным православным священникам. Но, несмотря на трудности этой задачи, кое-что мне удалось осуществить”. “Далее из всех моих впечатлений мне хочется выделить ‘две семейные колонии’ – мужскую и женскую. Они находятся в департаменте Сены. Центр этого учреждения по составу больных не велик – это больница человек на пятьдесят, где есть зал для собраний, кинематографический зал, душ, парикмахерская, помещение для персонала и административное бюро. Принцип этой больницы-приюта, что больные распределены по квартирам у местных жителей. Правительство платит местным жителям, которые берут к себе домой больного, около 300 фр. в месяц. А лучший из хозяев на ежегодном конкурсе получает награду.

Для местных жителей это своеобразное подсобное ремесло, а для больных – это возможность жить не в больничных стенах (эта больница может располагать только 50 койками, но располагает врачами и фельдшерами, которые еженедельно навещают больных). Мужчин, числящихся за этой больницей, – 800, а женщин – 500. Интересно заметить, что за 30 лет подобной практики существования колонии почти не было несчастных случаев, т. е. когда фельдшер замечает, что состояние больного ухудшается, он незамедлительно забирает его в больницу. Должна сказать, что система этих двух колоний произвела на меня самое отрадное впечатление.

Теперь хочу перейти к вопросу о ‘русских’ больных. Это понятие ‘русский’ для меня и нашего ‘Православного дела’ гораздо шире. Мне часто приходится иметь дело с больными вообще любой славянской народности. Они были рады объясниться со мной хоть на каком-то славянском языке и рассказать о своих нуждах. Ведь они даже французского не знают и объясниться с персоналом не могут.”

“Я сама видела совершенно ужасающий случай (и, видимо, он не единственный), как один молодой поляк, только что приехавший во Францию и не знающий ни слова по-французски, заболел, но попал на излечение не в обыкновенную больницу, а в сумасшедший дом. Там-то я его и обнаружила. И сколько таких случаев еще! Многие из таких больных умоляют помочь им выйти отсюда. Не будем забывать, что больных среди них большинство и что выход для них невозможен. Но необходимо посещать больных как в нормальных стационарах, так и душевнобольных. Надо отвечать на их письма, посылать им газеты, книги, табак...

Но есть категория людей, которым нужна не только такая ‘косметическая’, но кропотливая и постоянная помощь. Необходимо, чтобы кто-нибудь взял на себя заботу об их устройстве на работу или нахождению им посильного труда, вне стен больницы. К этой категории относятся: бывшие пьяницы, сидящие иногда по пять лет и получившие дезинтоксикацию, потом жертвы всяческих несчастных случаев, падений, переломов, сотрясений мозга, плохо видящие и глухие.

Посещая больницы, по составу людей из ‘русско-славянских’ народов я видела за последнее время: несколько инженеров, художников, много офицеров, таксистов, простых казаков, одного банкира, солдата экспедиционного корпуса, одного калмыка. (Женщин гораздо меньше, чем мужчин.) Среди больных попадаются и очень молодые. Я видела трех слепцов и одному из них, по словам врача, операция помогла. Все эти люди нуждаются в общении на родном языке, участливости и внимании, так как все они одиноки.”1

Чем активнее разворачивалась деятельность матери Марии, тем острее вставал вопрос об аренде нового дома в Париже и за городом. В помещении на ул. Вилла де Сакс велась активная работа. И вот летом 1934 года мать Мария снимает новый дом на ул. Лурмель № 77. Дом был расположен в 15-ом округе Парижа, в самом центре “русского района”. Плата за съем – 25 тыс. фр. в год, по тем временам огромная. Мочульский писал: “Денег никаких, риск огромный, но она не боится”, а сама м. Мария как бы отвечает ему: “Вы думаете, что я бесстрашная. Нет, я просто знаю, что это нужно и что это будет. На Сакс я не могла развернуться. Я кормлю теперь двадцать пять голодающих, а там я буду кормить сто. Я просто чувствую по временам, что Господь берет меня за шиворот и заставляет делать, что Он хочет. Так и теперь с этим домом. С трезвой точки зрения это – безумие, но я знаю, что это будет. Будет и церковь, и столовая, и большое общежитие, и зал для лекций, и журнал. Со стороны я могу показаться авантюристкой. Пусть! Я не рассуждаю, а повинуюсь...”.

И вправду, с Божией помощью все получилось! Дом был настолько нежилым, что пришлось заниматься настоящей стройкой. Но и это не стало препятствием для матери Марии, она ни минуты не оставалась без дела: благоустройство дома, закупка продовольствия, поездки по стране, вышивки икон, стихи, статьи, организационная работа... всего не охватить. Ее близкий друг и помощник профессор Мочульский вспоминает: “Комната, в которой живет мать Мария, – под лестницей, между кухней и прихожей. В ней большой стол, заваленный рукописями, письмами, счетами и множеством самых неожиданных предметов. На нем стоит корзинка с разноцветными мотками шерсти, большая чашка с недопитым холодным чаем. В углу – темная икона... Комната не отапливается. Дверь всегда открыта. Иногда м. Мария не выдерживает, запирает дверь на ключ, падает в кресло и говорит: ‘Больше не могу так, ничего не соображаю. Устала, устала. Сегодня было около сорока человек, и каждый со своим горем, со своей нуждой. Не могу же я их прогонять.’ Но запирание на ключ не помогает. Начинается непрерывный стук в дверь, она отворяет и говорит мне: ‘Видите, так я живу’”. Лурмель до конца оставался центром деятельности м. Марии, здесь арестовали ее сына и о. Димитрия Клепинина.

14 июня 1940 года Париж был оккупирован. Работа м. Марии и “Православного дела” не только не прекратилась, а даже усилилась и расширилась. При немецкой администрации эта деятельность стала более опасной, а 22 июня 1941 года после нападения Германии на СССР, в Париже и окрестностях было арестовано больше тысячи русских эмигрантов. Все они были направлены в лагерь Компьень, в ста километрах от Парижа. Среди арестованных были и соратники м. Марии по “Православному делу”: “В числе заключенных находился и Игорь Александрович Кривошеин. В конце июля он был освобожден. Его товарищи по заключению, чья судьба еще не была решена, поручили ему организовать помощь как заключенным в лагере, так и их семьям, многие из которых лишились средств к существованию. Чтобы осуществить это задание, И. А. Кривошеин обратился к С. Ф. Штерну, который годами занимался сбором пожертвований и оказания помощи нуждающимся. Штерн согласился помочь и посоветовал Кривошеину обратиться к матери Марии. Это была их первая встреча. Мать Мария приняла его ласково и сразу дала согласие на совместную работу”. (о. С. Гаккель “Мать Мария”)

После этого при помощи Кривошеина2 был организован комитет, в который помимо м. Марии, Кривошеина и С. Ф. Штерна, вошли о. Димитрий Клепинин, С. В. Медведева и Р. С. Клячкина. На протяжении периода 1941-42 гг. комитетом были отправлены сотни посылок семьям заключенных и нуждающимся, французский Красный Крест предоставил для перевоза посылок грузовик. Самый опасный период для “Православного дела” наступил в 1942 году. С 7 июня во Франции вступил в силу указ гитлеровской канцелярии о необходимости всем евреям носить “желтую звезду Давида”. Практически с июля месяца начались массовые аресты евреев. В доме на ул. Лурмель уже не хватало места для всех нуждающихся, а с возникновением новой проблемы – помощь евреям – работы только прибавилось. Кривошеин говорил, что “вопрос стоял уже не только о материальной помощи. Нужно было доставать для евреев поддельные документы, помогать им бежать в еще не оккупированную зону Франции, укрывать их и устраивать детей, родители которых были уже арестованы”. И было поздно воскликнуть – время, остановись! День ее смерти неминуемо приближался.

8 февраля 1943 года – обыск на ул. Лурмель, разгром гестаповцами “Православного дела”. Арестован сын м. Марии Юрий Скобцов.

9 февраля мать Мария и о. Димитрий Клепинин и Ф. Пьянов арестованы гестапо, заключены в пересыльную тюрьму – форт Роменвиль.

27 апреля м. Мария в числе 213 арестованных отправлена из Компьеня в женский концлагерь Равенсбрюк.

В 1944 году 28 января Софья Борисовна Пиленко получила открытку от дочери из Равенсбрюка, в которой м. Мария писала: “Я сильна и крепка”.

6 февраля в концлагере Дора погиб сын м. Марии Юрий Скобцов.

16 апреля – празднование православной Пасхи. Мать Мария украсила окна своего барака художественными вырезками из бумаги (все виды праздников, в т. ч. религиозных, в лагере были запрещены). Она посещала чужие бараки, утешала женщин, вела беседы и рассказывала многим из советских заключенных о жизни во Франции. Часто читала им Евангелие и толковала его. Эта драгоценная книга была у нее украдена, когда м. Марию перевели в карантинный блок.

1945 год, 10 января – мать Марию, ослабевшую и больную, переводят в Югентлагерь.

31 марта узница под номером 19263 казнена в газовой камере Равенсбрюк.

 

* * *

Мать Мария давно погибла мученической смертью, и в неумолимой безумной сутолоке жизни, революций и войн многое окончательно стерлось из нашей памяти. Каждодневные разочарования и горечь затемняют память о вчерашних подвигах и жертвах, но мать Мария и “оттуда” продолжает свой рассказ. Более того, за последние десять лет ее имя высветилось особым светом, ее облик, вероятно, совсем другой, не похожий на тот, который знало ее парижское окружение, он пришел к нам из небытия через десятки лет. Да простит мне читающий эти строки, но невозможно сказать иначе: мать Мария (Скобцова) в наши дни стала и вправду востребованной.

Как не вспомнить, что мать Мария выросла во времена, когда каждая барышня из хорошей семьи знала французский или немецкий, рисовала и вышивала, пела, играла на пианино, танцевала и писала стихи в альбомы. Тогда эмансипация только начинала давать свои ростки, проявление многогранных талантов, стремление их реализовать было редкостью. Сегодня в Бахметевском архиве хранятся рисунки матери Марии. Конечно, трагическая судьба матери Марии придала иную оценку и ее творческому наследию. Будет ошибкой рассматривать живопись матери Марии наряду с работами знаменитых мастеров, таких как Г. Круг, Д. Стелецкий, Л. Успенский... По художественному исполнению ее работы на порядок ниже, м. Мария – самоучка. Но в свои “несовершенные” работы она, как и сестра Иоанна (Рейтлингер), вложила энергию своей жизни, поисков и чувств. Понимала ли она, что истинное “я” ей предстоит обрести только в Равенсбрюке?..

Сегодня о монахине Марии много написано, изданы ее стихи, эссе, богословские труды, и не стоит здесь повторять заново о фактах общеизвестных; наработанные клише затуманивают что-то... И именно в это “что-то” до сих пор всматриваются и историки, и люди Церкви, и мы с вами, для которых жизнь и смерть есть тайна.

В одной биографической справке приводится любопытный случай, происшедший с Елизаветой Пиленко в детстве. Лиза была общительным ребенком, любила собирать вокруг себя детвору и увлеченно рассказывала разные истории. Однажды ее мать, случайно находившаяся по соседству, расслышала, как Лиза произнесла: “...и вот я умерла”. Слышала ли мать, о чем рассказывала ее дочь? Или это была финальная фраза повествования? Общеизвестно, что м. Мария и в лагере Равенсбрюк сочиняла стихи, писала иконы и готовилась к последнему обретению себя в смерти. Но ее жертвенная гибель на долгие годы затмила важную составляющую этой универсальной женщины: поиск самой себя.

Как яркая личность, она, конечно, вполне вписывается в ряд русских эмансипированных женщин XX века. Ее детство сформировал век Достоевского и Толстого, подобно другим барышням, она засыпала с французским романом под подушкой, позднее увлекалась Хомяковым и Вл. Соловьевым, дружила с Сарьяном, училась символизму, подражала Н. Гончаровой, была влюблена в Блока, а в Париже ее духовными наставниками стали о. С. Булгаков и Н. Бердяев... Этот беглый экскурс может лишь приблизительно дать нам представление о разбросе увлечений молодой Лизы.

Время в пути, проведенное в поиске себя, усложнялось еще и потому, что творческая среда состояла из людей вполне определенного умонастроения. Красное колесо уже набирало обороты, а творческая интеллигенция грезила революцией, писала манифесты и жила вполне мирскими страстями в ожидании светлого будущего. Все ждали и трубили о приближении счастья и торопились похоронить Россию. Симпатии м. Марии были на стороне левой, “прогрессивной” части общества, она вступила в партию эсеров и горячо ратовала за перемены к лучшему... но очень быстро революционная бравада стала утихать. В годы, когда брат пошел на брата, когда начались облавы и расстрелы и большевистский каток уже давил все на своем пути... она, обожженная страстью и предчувствием конца, писала об этом в стихах и письмах к Блоку. Она тяжело переживала свой развод, страдала от невзаимности, отверженности, душевного одиночества, стала посещать богословские курсы, как ей самой грезилось – ждала особого “сигнала... знака”, “искала испытаний” и носила под платьем что-то вроде вериг – тяжелую свинцовую трубку. В годы начала предсмертной агонии России ее собственная мятущаяся душа целиком обратилась к религиозной теме, и неважно, что ее поэмы и рисунки грешат переизбытком чувств и неотделанностью.

Она горько жаловалась в своих дневниках, что “на ‘башне’ Иванова ей невыносимо душно” и что все эти “небожители” ей далеки и что они неспособны спуститься со своего Олимпа на землю, на которой сейчас происходит что-то страшное, а будет еще ужасней. Что грядет Апокалипсис, но этим гениальным “неболюдям” глубоко наплевать на то, что делается у них под ногами, и что главная их забота – это красование собой да борьба за выживание в новой революционной обстановке. Иван Бунин в “Окаянных днях” замечательно описал эту агонию, предательство и гадкое воспевание Советов многочисленными трубадурами “башни”. В тех же “Окаянных днях” пронзительно описаны Маяковский, Волошин, Есенин и Алексей Толстой. Его метания, бесчисленные отъезды за границу, возвращения в СССР и долгая, мучительная работа над “Хождением по мукам”. Он начал писать этот роман еще до революции и никак не мог закончить его “как надо”. Могла ли предположить мать Мария, которая дружила с А. Толстым, какую роковую роль сыграет он в судьбе ее дочери Гаяны в 1935 году в Париже!

Мать Мария, на протяжении всей жизни по-разному подписывала свои произведения: Лиза Пиленко, Е. Ю. Кузьмина-Караваева, Е. Скобцова, Юрий Данилов, “Ю. Д.” и “Д. Юрьев”, “ММ” и под самый конец – “мать Мария”. Что же скрывалось за этим перечнем подписей, как не поиск себя, личности, которая всей своей парадоксальностью до сих пор вызывает споры не только в художественной среде, но и в церковной. Может быть, лишь в 2004 году, когда она была названа Святой матерью Марией (Скобцовой), наконец окончательно оформилась эта личность? И сегодня ее детское восклицание “...и вот я умерла” вдруг неожиданно прозвучало заключительным аккордом!

Ее стихи изобилуют строками неудачными, корявыми, а порой и наивными. Богословские эссе грешат незаконченностью мысли, длиннотами, отступлениями, хотя в них целиком – отражение того времени и постановка вопросов, на которые искала ответы русская философская мысль. Литературовед К. Мочульский, знавший лично м. Марию, говорил, “что она пишет стихи запоем и никогда не отделывает их”, а Г. Раевский добавил – “почти не отделывает”. Но правильнее всего определил ее стихи Евгений Богат: “...разве дело в том, насколько искусно огранены те или иные ее строки? Стихи матери Марии – нечто большее, чем стихи в обычном понимании. Она писала их не для публикаций, а потому, что должна была выразить душевную боль, поиск, порой безысходность”. Действительно, в ее стихах есть не только пророчество, но и пламя пожара и зажженная свеча перед Образом, и любовь к Богу и людям. Так и в живописи, которая в равной степени грешит техническим несовершенством, но ее работы притягивают к себе. В чем же секрет? Почему чем больше читаешь ее тексты, рассматриваешь вышивки, иконы, наивность и дилетантство отходят на второй план?.. Может потому, что в них трепет и молитва матери Марии, а оттого безоговорочно прощаешь и эклектичность стиля, и неровность исполнения.

Всю жизнь мать Мария без всякого сожаления раздавала свои работы, и эта щедрость помогла сохранить часть ее произведений. В лагере она мечтала, если выживет, “вернуться в Россию, посетить могилу Гаяны и потом бродить по дорогам”. Ее мечта действительно сбылась, она вернулась домой: музей в Анапе, работы в Русском музее, в музее А. Ахматовой; ее произведения издаются, ей посвящены конференции и выставки, сняты фильмы, пишут в интернете. В мировой сети на всех языках можно прочитать о матери Марии (Скобцовой). Ее жизнь, расколотая надвое, теперь не имеет границ!

Она была наследницей европейской культуры, а потому и в эмиграции, продолжая любить Россию, в равной степени восхищалась Францией. Точно так же и ее произведения нашли приют не только в России, но и в Европе: гобелены в Англии, собрание вышивок и икон в Париже в храме на ул. Лекурб (в двух шагах от ул. Лурмель, где она основала свою церковь и приют, и где гестапо арестовало ее сына Юру), рукописи и рисунки в Колумбийском университете в США... Многие из работ затерялись или были уничтожены, какие-то попали в частные коллекции. Вполне вероятно, что их владельцы даже не знают, кто автор: мать Мария чаще всего их не подписывала. Исключение составили несколько карандашных портретов умирающей дочки Настеньки, датированные по часам.

Ее деятельность всегда вызывала интерес и восхищение одних, осуждение и недовольство других. Она была просто женщиной: грешила, несколько раз выходила замуж, и дети ее – все от разных мужей; она влюблялась, курила, была активной эсеркой, нажила массу недоброжелателей и ко всему была поэтом и художником... как вдруг приняла постриг и стала монахиней в миру. Монахиней тоже странной, не традиционной, о чем сокрушался митр. Евлогий, хотя сам благословил ее на этот подвиг. Он быстро понял, что монашеский путь матери Марии – не в монастырских стенах, не в келье, а в активном делании добра, в миссионерской деятельности. Да, тогда русский эмигрант нуждался не только в слове и молитве доброго пастыря, но и в практической, ежедневной, физической помощи от Церкви. Время прошло, но и сегодня мы нуждаемся в такой же протянутой руке и поддержке. Сколько среди нас сомневающихся, невоцерковленных, не нашедших путь в храм, оробевших, а оттого многим из нас не хватает такой матери Марии.

Да, она была “странной монахиней”, которая вызывала много нареканий и недовольства в церковной среде, – и до сих пор эти споры не утихают. Она была дочерью своего времени, той Европы и России, которая чаяла катастроф и взрывов, а чуяла и предрекала безысходность. Ее вера в Господа была и неугасимой лампадой, и теплом, согревавшим одиноких людей и питавшим ее творчество.

Не погрешу, сказав, что работы м. Марии – это не просто иконы. В них, пожалуй, слишком много символизма и тех живописных течений, которыми так увлекались художники 20–30-х годов. Нет в них ни выписанности, ни золота, ни строгости. В них много личного, а оттого они волнуют и вызывают чувства другие, чем традиционная церковная иконопись, за ними как бы собственное присутствие матери Марии.

В 2000 году я задумала устроить выставку ее работ в Русском музее. Мне предстоял огромный труд. Нужно было найти, собрать воедино максимальное количество ее работ, разбросанных по миру, и привезти в Питер. На пути этом меня ждало много разочарований, но и радостей, одна из которых – знакомство с самыми разными людьми, одинаково увлеченными м. Марией.

Для осуществления замысла я получила благословение двух архиепископов и согласие митр. Кирилла Смоленского, что он напишет предисловие к моей книге “Красота спасающая”. Я договорилась с архиепископом Сергием (Коноваловым), настоятелем собора св. Александра Невского на ул. Дарю в Париже, что приду к нему. Он очень мне помогал с этой выставкой и обещал найти и передать для выставки три иконы м. Марии. Трудность заключалась в том, что иконы куда-то затерялись и никак невозможно было их обнаружить. В храме их не было, я обзвонила многих настоятелей, прошла по парижским церквям 15-го округа. Все безрезультатно. Иконы исчезли. Надо сказать, что с работами м. Марии всегда много сюрпризов. Достаточно вспомнить, что после ее гибели, в сороковые годы, в храме на ул. Лурмель были закрашены коричневой краской ее фрески, а гобелен “Тайная вечеря” убрали с глаз долой!

Вот почему я не унывала, продолжала поиски. Я попросила владыку Сергия еще раз пройти по комнатам подворья, подняться на этажи, заглянуть в разные чуланы, спуститься в крипту. Ничего! И уже отчаявшись, остановившись у какой-то покосившейся полуоткрытой двери, за которой было навалено старья и ломаной мебели, я сказала: “Ну, не здесь же мы будем искать?” А владыка устало ответил: “Посмотрим на всякий случай”. Мы вошли и увидели старую допотопную деревянную стремянку, прислоненную к большому дубовому шкафу, который простирался под самый потолок. И что-то меня как бы толкнуло, и я сказала: “Владыка, простите сердечно, но не могли бы вы немного подстраховать меня, попридержать эту лестницу, а то, боюсь, я с нее рухну”, – и полезла наверх. Шкаф был весь в пыли, и когда я поднялась на последнюю ступеньку и заглянула, то увидела в паутине три деревянных ящика. Открыла их и ахнула: на меня смотрели Образ Господень, Богородица Умиления и Св. Филипп митр. Московский. “Вот они! Я нашла!” – “Ну и слава Богу! Ксения Игоревна, берите их к себе домой, почистите и, пока готовится выставка, держите у себя”, – произнес владыка Сергий.

У многих из нас есть домашние иконы, мы им молимся, у нас с ними взаимосвязь, они стали неотъемлемой частью нашей жизни, а может, и жизни наших предков. Странное дело, но после того, как я принесла свою драгоценную находку домой, отчистила от копоти, привела их в божеский вид, поставила рядком и зажгла лампадку, то поняла, что мне хочется поскорее унести их в церковь. Было чувство, что этим иконам мало домашнего прибежища, они так долго жили в забытьи, в изоляции от людей, что вопиют и жаждут храмовой молитвы. Время шло, а непонятное беспокойство, исходящее от них, росло с каждым днем. Я рассказала об этом владыке Сергию и получила от него благословение передать иконы в храм Покрова Пресвятой Богородицы на ул. Лекурб. Этот храм находится в ста метрах от места, где когда-то была церковь, обустроенная матерью Марией, именно в ней она писала эти иконы. Так в церкви на Лекурб постепенно стала накапливаться настоящая коллекция работ м. Марии. А через пару лет я уговорила Георгия Лещенко (крестного сына Д. Е. Скобцова) передать в дар храму анкаустики м. Марии. Благодаря заботливому участию настоятеля о. Николая Чернокрака ее живопись и вышивки соединились в этом храме для продолжения жизни и на радость молящимся.

В работе над творчеством Е. Ю. Кузьминой-Караваевой (матери Марии) я никогда не теряю надежды на неожиданные открытия. После выставки в музее Пушкинского Дома, книги-альбома “Красота спасающая”, многочисленных публикаций в печати, имя этой замечательной поэтессы, художника и монахини обрело новое значение в России. И вот однажды в Париже я получила по почте письмо, которое хочу привести здесь:

“Дорогая Ксения Игоревна,

Я, коренная петербурженка, мой дедушка – известный до революции врач-психиатр Александр Павлович Омельченко. Его дети, Мария Александровна (моя мама) и Елена Александровна учились в очень известном в Петербурге ВВКУ (Выборгское восьмиклассное коммерческое училище). Это было одно из немногочисленных, имевшихся тогда в Петербурге передовых средних учебных заведений, организованных в 1904 году группой учителей-энтузиастов. Одним из основных принципов было не раздельное, а совместное обучение юношей и девушек. Вместе с моей мамой и ее сестрой учились дети известных петербуржских семей. Круг общения моего дедушки Александра Павловича был чрезвычайно широк. Он был не только врачом, но и известным лектором, затрагивающим темы психологии, семьи, искусства, литературы и т. д. Поэтому, по всей видимости, ничего удивительного не было в том, что через общих знакомых семьи Омельченко Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева пригласила погостить в свое имение под Анапой мою маму, ее сестру и брата. Моей маме Марии Александровне было в то время уже 17 лет, ее сестре – 19, брат был значительно моложе. Поэтому неудивительно, что между уже взрослыми девушками и Елизаветой Юрьевной сложились теплые, дружеские отношения. Во время обеда и ужина, когда все собирались за одним столом, шли разговоры о происходящих вокруг событиях. Елизавета Юрьевна очень любила рисовать, рисунки свои она охотно дарила гостям из Петербурга. Перед отъездом Елизавета Юрьевна подарила папку со своими рисункам сестрам Омельченко, а также свою поэму ‘Мельмот-скиталец’.

Пришло время революции, разрухи, репрессии. Видимо опасаясь за судьбу своих детей и меня, Александр Павлович никогда не говорил о хранящихся у него в кабинете рисунках матери Марии. Было большим мужеством в годы гонения на Церковь хранить дома рисунки на библейские темы. Кабинет моего дедушки был всегда в полном моем распоряжении, я могла брать и читать что угодно, единственным неприкосновенным местом для меня и всей семьи был письменный стол, где хранились документы и рукописи. В 1935 году был репрессирован мой отец (искусствовед). В любой момент к нам могли прийти с обыском, тем удивительнее, что рисунки матери Марии остались непотревоженными. Началась война, все блокаду Александр Павлович работал в Ленинграде, несмотря на страшный холод ни книги, ни рукописи, ни картины не были сожжены. Однажды во время войны осколки от разорвавшегося снаряда попали в комнату моего дедушки, стол, в котором хранились рисунки матери Марии, остался неповрежденным.

Я убеждена, что моя семья осталась в живых и перенесла войну, благодаря Дару, полученному нашей семьей от матери Марии и который нам удалось чудом сохранить!

Вот так эта папка с рисунками дожила до 1953 года в столе Александра Павловича Омельченко. Только после его смерти моя мама рассказала мне об истории их появления в нашей семье. До 1977 года мы не рассказывали никому о находящихся у нас работах матери Марии. В том же семьдесят седьмом году Елена Александровна решила отдать часть коллекции в Русский музей. Моя мама и я были в то время против этого, мы считали, что реликвия должна оставаться в семье. Сейчас я понимаю, что передача части рисунков Русскому музею была единственно правильным решением, но отдать все рисунки мы были категорически против. Оставшиеся у нас рисунки не были никому показаны. В 87–88 годах я и моя дочь пытались заинтересовать русскую православную церковь рисунками матери Марии, но интереса это не вызвало. В 2002 году начала зреть мысль, что нельзя хранить такое достояние доМА. Прочитав Вашу книгу “Красота спасающая”, мы еще более убедились в этом. Теперь уже мой внук Всеволод занялся поисками путей, дающих возможность показать России эту ценную реликвию. И мы надеемся на Вашу помощь.”

Я была потрясена этим письмом! Конечно, я немедленно перезвонила в Санкт-Петербург и обещала помочь. Мне очень хотелось, чтобы эти работы, пережившие столько испытаний временем, обязательно остались в России. Конечно, самым простым выходом было бы продать их частному коллекционеру или вывезти за границу. Я сразу сказала И. В., что постараюсь сделать все возможное, но при условии, что это попадет в достойное место, лучше всего в музей. Более того, когда я увидела фотографии этих работ, я сразу поняла, что можно смело говорить об уникальной находке. Это одно из самых неожиданных и значительных открытий последнего времени!

Но не скоро дело делалось. На собственном опыте могу сказать, что трудности и камни всегда прячутся на пути, связанном с матерью Марией: публикации текстов, выставки, даже ее канонизация – выстраиваются в череду неожиданностей. Так и с этими акварелями. Время шло, кандидатов и доброхотов было много, но никто не мог набрать нужную сумму (которая по сегодняшним меркам смехотворна). И вот однажды меня познакомили с Ниной Ивановной Поповой, которая сразу, не раздумывая, сказала: “Я сделаю все от меня зависящее, чтобы эта коллекция из 28 работ попала в музей Ахматовой!” И она выполнила свое обещание. Низкий ей поклон за это.

 

* * *

В своем эссе “О творчестве” мать Мария рассуждает о Добром и Злом творчестве и о вечной борьбе Бога и сатаны. Прошедший век мятежей, катастроф, титанических передвижений человекопластов, стирания границ, возведение новых стен, миллионы невинных жертв коммунизма-нацизМА... не есть ли это борьба Бога и сатаны?

Россия для матери Марии всегда оставалась источником радости и надежд. Ее пророческие слова: “Я верю, Господи, что если Ты зажег огонь в душе моей, то не угаснет пламя...” – есть доказательство того, что этот огонь теперь не опаляет, а согревает наши души. Канонизация новомучеников и исповедников XX века, к сожалению, обошла ее и она не попала в их число. А по многим признакам, могла бы. Но так как канонизации происходят на небесах, то на все свое время.
 
© Ксения Кривошеина
 
Прислано автором порталу "Россия в красках"
25 января 2009 г.
Опубликовано в журнале:
«Новый Журнал» 2008, №253

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. “В мире отверженных”. Мать Мария, 1937 г. Рукопись хранится в Колумбийском университете (Rare Book and Manuscript Library, Bakhmeteff Archive. – Mother Mary Skobtsova. Box 2).

2. Благодаря свидетельствам и рассказам И. А. Кривошеина, который сам пережил Бухенвальд и Дахау, а потом и советские лагеря, был награжден медалью Сопротивления, появились в шестидесятые годы в СССР первые рассказы о матери Марии. Эти подлинные и правдивые свидетельства о жизни этой замечательной женщины легли в основу для дальнейших исследований летописцев. В семейном архиве Кривошеиных сохранились документы тех лет, а также фотографии художественных работ м. Марии.


[версия для печати]
 
  © 2004 – 2015 Educational Orthodox Society «Russia in colors» in Jerusalem
Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: ricolor1@gmail.com