Россия в красках
 Россия   Святая Земля   Европа   Русское Зарубежье   История России   Архивы   Журнал   О нас 
  Новости  |  Ссылки  |  Гостевая книга  |  Карта сайта  |     

 
Рекомендуем
Новости сайта:
Дата в истории
Новые материалы
 
Главный редактор портала «Россия в красках» в Иерусалиме представил в начале 2019 года новый проект о Святой Земле на своем канале в YouTube «Путешествия с Павлом Платоновым»
 
 
 
Владимир Кружков (Россия). Австрийский император Франц Иосиф и Россия: от Николая I до Николая II . 100-летию окончания Первой мировой войны посвящается
 
 
 
 
 
 
 
Никита Кривошеин (Франция). Неперемолотые эмигранты
 
 
 
Ксения Кривошеина (Франция). Возвращение матери Марии (Скобцовой) в Крым
 
 
Ксения Лученко (Россия). Никому не нужный царь
 
Протоиерей Георгий Митрофанов. (Россия). «Мы жили без Христа целый век. Я хочу, чтобы это прекратилось»

 
 
Павел Густерин (Россия). Россиянка в Ширазе: 190 лет спустя…
 
 
 
 
 
 
Кирилл Александров (Россия). Почему белые не спасли царскую семью
 
 
 
Протоиерей Андрей Кордочкин (Испания). Увековечить память русских моряков на испанской Менорке
Павел Густерин (Россия). Дело генерала Слащева
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Мы подходим к мощам со страхом шаманиста
Борис Колымагин (Россия). Тепло церковного зарубежья
Нина Кривошеина (Франция). Четыре трети нашей жизни. Воспоминания
Павел Густерин (Россия). О поручике Ржевском замолвите слово
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия).  От Петербургской империи — к Московскому каганату"
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Приплетать волю Божию к убийству человека – кощунство! 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). "Не ищите в кино правды о святых" 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). «Мы упустили созидание нашей Церкви»
Алла Новикова-Строганова. (Россия).  Отцовский завет Ф.М. Достоевского. (В год 195-летия великого русского православного писателя)
Ксения Кривошеина (Франция).  Шум ленинградского прошлого
Олег Озеров (Россия). Гибель «Красного паши»
Павел Густерин (Россия). О заселении сербами Новороссии
Юрий Кищук (Россия). Невидимые люди
Павел Густерин (Россия). Политика Ивана III на Востоке
Новая рубрика! 
Электронный журнал "Россия в красках"
Вышел осенний номер № 56 журнала "Россия в красках"
Архив номеров 
Проекты ПНПО "Россия в красках":
Публикация из архивов:
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг. 
Славьте Христа добрыми делами!

Рекомендуем:
Иерусалимское отделение Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО)
Россия и Христианский Восток: история, наука, культура





Почтовый ящик интернет-портала "Россия в красках"
Наш сайт о паломничестве на Святую Землю
Православный поклонник на Святой Земле. Святая Земля и паломничество: история и современность
 

ПРЕДСТАВЛЯЕМ КНИГУ

 Ирина ЧАЙКОВСКАЯ,
г. Бостон


Дорога жизни Дмитрия Лихачева

(Лихачев Д.С. Воспоминания. СПб.: Logos, 2001)

Дмитрий Лихачев

Оказывается, дорогу, проложенную по льду Ладожского озера, ленинградцы называли вовсе не «дорогой жизни». Они называли ее «дорогой смерти» – так много людей погибало на ней из-за обстрелов с воздуха, непрочного льда, дистрофии вывозимых из города. А в школе, помнится, нам говорили про «дорогу жизни…»...

Дмитрий Лихачев обозначил подобную сконструированную из патриотических соображений неправду словом сюсюк – сладенькое, жиденькое, для некрепких сердец. В его книге сюсюка нет и в помине. В ней идет честный разговор – с современниками и потомками. Им – современникам и потомкам – книга посвящается.

А читается она трудно. Написана словно совсем другим Лихачевым, не автором фундаментальных «бестселлеров» по древнерусской литературе. Книга воспоминаний написана человеком очень пожилым, многое забывшим, не думающим об «упаковке», главное для него – успеть передать хоть часть увиденного и осознанного тем, кто не застал, не пережил, не представляет...… Успел. Тому, кто будет просматривать эту книгу на ходу, скорее всего она не понравится. Уж очень замедленна, местами будто бы и скучновата, лишние слова, корявые фразы, никакой художественности. С другой стороны, как все это отвечает русской «традиции», о которой так много думал и писал автор. Святые, блаженные не были краснобаями. Библейский Моисей был косноязычен. Вспомним и Сахарова с его заиканием и мучительными паузами. Им было что сказать. Слишком большим и значительным было то, что хотели они открыть миру, шелуха слов им мешала.

И еще вот о чем я думала, читая эту нелегкую, без блеска написанную книгу: она принадлежит праведнику. Оглянитесь – много ли праведников вокруг вас? Скажете, что их нет вообще, не существует в природе? Ан нет, есть они. Помню, увидев как-то на читательской конференции в районной библиотеке Льва Разгона, я поняла, что он – праведник. Было это мгновенным озарением, такой свет исходил от его лица и фигуры. Лихачева в жизни я не видела, но вглядитесь в его фотографию на обложке книжки – фотографию старого, подводящего жизненные итоги человека, у него лицо светится изнутри, вглядитесь! Когда я поделилась своими наблюдениями с одной знакомой, хорошо знавшей Льва Разгона, та воскликнула: «А ты знаешь, Лева ведь дружил с Лихачевым!». Их многое сближало – долгая жизнь, лагерь, неуемность характера и желание поделиться с молодежью «непридуманным». Еще их сближала черта, обозначенная мною как праведность. Жизненные испытания – не гарантия праведности. Многие, пройдя через ад, остаются опаленными его огнем, несут на себе его приметы; многих невзгоды ломают, деформируют. Мало тех, кто выносит из жизненных катастроф мудрость, смирение и нравственный опыт. Присутствие таких людей в жизни оздоровляет общество, дает нам с вами шанс не потеряться в лабиринте моральных проблем, они – маяки, спасающие человечество от окончательного крушения.

Дмитрий Лихачев родился, учился, жил и работал в Ленинграде. В Ленинграде пережил он два голода – послереволюционный и блокадный. Два раза – не по своей воле – пришлось ему покинуть родной город. Первый раз студентом в 1928 году, когда его забрали в концентрационный лагерь на Соловках, второй раз – в самом конце блокады, когда власти, не добившись от него согласия «сотрудничать», выслали его с семьей в Казань. До самой смерти работал в Пушкинском Доме АН СССР. В Москву не уехал.

Книга Дмитрия Лихачева начинается с рассказа о дореволюционном прошлом.

На дореволюционный период приходится крохотный кусочек жизни Дмитрия Сергеевича. Что же запомнилось, что осталось в памяти на всю долгую жизнь? Главное детское воспоминание – балет. Семья Лихачевых жила балетом. Этому семейному увлечению была подчинена жизнь – квартиру снимали недалеко от Мариинского театра. Заметим, что родители Дмитрия Сергеевича не были богаты (отец служил на почтамте), чтобы иметь два балетных абонемента в ложу Мариинского театра, семья во многом себе отказывала. Зато четырехлетний Митя мог видеть балеты Пуни и Минкуса, Чайковского и Глазунова, «коротконожку» Кшесинскую, «в бриллиантах, сверкавших в такт танцу», Спесивцеву, Люком...… Это было время расцвета русского балета, именно в те годы Дягилев открыл в Париже Русский балет на постоянной основе, костяк которого составили артисты Мариинки.

Еще одно важное детское впечатление – дача. Семья снимала дачу в Куоккале, дачном месте на берегу Финского залива, сыгравшем колоссальную роль в культурной жизни предреволюционной поры. Дачниками здесь были Репин и Чуковский, Горький и Леонид Андреев, Маяковский и Кульбин. Корней Чуковский своей «Чукоккалой», рукописным сборником автографов знаменитостей, увековечил Куоккалу в истории русской культуры. А вот отзыв о ней Лихачева: «Что за чудо веселья, развлечений, озорства, легкости общения, театральных и праздничных экспромтов была эта Куоккала!».

Как разнились люди той эпохи в своем бытовом поведении и облике от последующих поколений, под диктатом нового времени и убогого быта одевавшихся в незаметное, серое, темное, никакое. Обитатели Куоккалы одевались необычно, красиво – «весело», как пишет Лихачев. Он признается, что всегда любил «веселое искусство» и «озорников в искусстве». А оно, озорное и веселое искусство, родившись на гребне революционных лет (это и обэриуты: Введенский, Олейников, Хармс, и ранний Шостакович, и театральные озорники-экспериментаторы Мейерхольд, Таиров, Вахтангов, и художник-выдумщик Марк Шагал), из которого вырос прославленный русский авангард, пришлось не ко двору укрепившейся новой власти, видевшей в смехе, юморе, шарже, даже в невинной шутке насмешку над собой. В книге Лихачева эта мысль читается отчетливо: в послереволюционной России и «веселое искусство», и «веселая наука» были под подозрением. Оказывается, есть и «веселая наука». «Если наука упрощает, подчиняет все окружающее двум-трем несложным принципам – это “невеселая” наука, делающая окружающую нас Вселенную скучной и серой». По этой градации марксизм, фрейдизм – вообще всякий материализм, принижающий и «ускучняющий» мир, лежит за пределами «веселой» науки, и для автора книги является синонимом ложности, псевдонаучности. Сам Лихачев в людях и в окружающем всегда искал «сложное и интересное, своеобразное и индивидуальное». «Веселая наука» сыграла с Митей Лихачевым злую шутку – он был арестован за участие в шутливых заседаниях студенческой «Космической академии наук». Но она же – «веселая наука» – дала ему силы для того, чтобы выжить и не сломаться. Соловки – тяжелейшее воспоминание юности Лихачева. Прямо со студенческой скамьи попал он на лагерные нары. Но у этого не по годам серьезного юноши в студенческой фуражке были уже к тому времени своя философия, свой взгляд на мир, свои духовные прозрения. В схватке со злом не оказался он духовно безоружен.

Но мы забежали вперед. Хочется остановиться на главах, посвященных школе и Ленинградскому университету. Не всякий может сказать, что у него была «школа». Имею в виду не учреждение под этим названием, а глубокий отпечаток в методе и стиле работы, оставленный годами учения. Вспомним отсылку на картинах художников: «школа Вероккьо», «школа Тициана»... Такая школа была у Лихачева, и он не жалеет слов на рассказ о ней. Гимназия Мая, школа Лентовской...… Наверное, не зря в их названиях не номера, как принято в наши дни, а имена создателей. Призываю коллег-учителей прочитать главу, посвященную Леониду Владимировичу Георгу, школьному учителю литературы Мити Лихачева, обладавшему, по словам уже Лихачева-академика, качествами «идеального педагога». Наверное, такими – красивыми, разносторонне образованными, знающими языки, актерски и режиссерски одаренными, психологически чуткими и должны быть учителя, растящие будущих академиков. А необходимым условием для их работы должна быть свобода и та редкая в нынешних школах атмосфера интеллектуального праздника, которую безошибочно определяешь, едва попав в школьный коридор. Не забудем, что последние классы школы, оконченной Лихачевым, пришлись на революционное время, а в университете он учился в суровые и голодные двадцатые...… Жирмунский, Мюллер, Щерба, Евгеньев-Максимов, Тарле, Обнорский, Якубинский, Эйхенбаум – вот кто преподавал в Ленинградском университете в это время. Но, кроме первоклассных профессоров, были у Лихачева еще учителя – книги. Мне запомнилось, как в первые годы перестройки, когда властям было совсем не до культуры, Лихачев выступил в печати за сохранение библиотек. Он писал, что даже при пошатнувшейся системе образования библиотеки способны удержать культуру на плаву. Сам Дмитрий Сергеевич в жизни соприкоснулся с несколькими уникальными библиотеками – университетской, Дома книги, реквизированного Книжного фонда. Тон, каким пишет он о книгах, выдает книжника и книгочея.

В 21 год, защитив две дипломные работы – по Шекспиру и по повестям о патриархе Никоне, Дмитрий Лихачев окончил этнолого-лингвистическое отделение Ленинградского университета. Шел 1928 год – год, когда многочисленные религиозные, философские, просто студенческие кружки были запрещены и разогнаны. Еще не был развязан к тому времени Большой террор, но власть уже заявила о себе как о «противнице многоголосия». «Страна погрузилась в молчание, – только однотонные восхваления, единогласие, скука смертная, – именно смертная, ибо установление единогласия было равно смертной казни для культуры и для людей культуры», – читаем у Лихачева. В этом-то на первый взгляд вегетарианском году были арестованы все члены студенческого философского кружка «Космическая академия наук». Формально на лагерные нары выпускника Ленинградского университета Дмитрия Лихачева привел шутливый доклад «О преимуществах старой орфографии»…...

Власть знала, что делала. В 1921 году она выслала из страны на двух пароходах крупнейших российских религиозных мыслителей и философов. Эта «культурная контрибуция» Германии (наряду с денежной и территориальной – по Брестскому миру) обескровила Россию. Когда Лихачев пишет, что преподаватель школы Лентовской Алексеев-Аскольдов, не попавший в число пассажиров философских пароходов, был этим «даже немного обижен», становится понятно, что власть отбирала для высылки снайперски – самых лучших. Философия как наука была под подозрением все годы советской власти, режиму требовались исполнители, а не мыслители. Вспомним, что мы изучали в университетах уже в 70–80-е годы? Диалектический и исторический материализм, научный коммунизм...… И сам термин «философия», и его содержание из высшей школы изгонялись, совершалась «обыкновенная подмена». Люди со своей собственной системой философских взглядов выглядели чужеродно.

Помогла Лихачеву выстоять и вера; религиозность автора – его «интегральное» качество – не сродни той, которая возникает спорадически в моменты испытаний. В революционном Петрограде–Ленинграде, организовавшем великое гонение на церковь и священников, Лихачев посещал церковь и общался с ее служителями.

Вот с этим-то нравственным багажом оказался Дмитрий Лихачев в Соловецком концентрационном лагере.

Ныне есть большая лагерная литература. Чем можно нас удивить после Солженицына, Шаламова, Евгении Гинзбург, Гнедина? Лихачев и не собирается удивлять – он сам удивляется. Вспоминая, словно ловит себя на слове: а так ли? неужели так? Уж больно фантастической, даже фантасмагоричной кажется жизнь соловецкого лагеря – СЛОНа – на расстоянии. Каторжные роты, которые размещались на территории древнего русского монастыря XVI века, зэки, которые жили, работали в бывших монашеских кельях, молельнях, используя монастырские прачечные, кузни, мастерские. Жуткие, непереносимые условия, эпидемия тифа, когда здоровых, попавших к зараженным, запирают в камерах до смерти тех и других, «вшивки» – голодные раздетые подростки, обитающие под нарами и обреченные на смерть от голода, «Голгофа», куда свозят и где оставляют умирать всех нетрудоспособных, старых, больных и увечных, расстрелы по спискам выстрелом в висок, сопровождавшиеся воем лагерного Блека, в конце концов не выдержавшего человеческого зверства и сбежавшего от людей...… Воистину это был «Остров чудес» – «большой природный Рай, но одновременно большой Ад для заключенных всех рангов, сословий, всех населявших Россию народов!». Одновременно как прикрытие свершавшихся преступлений существовали на Соловках Музей, ставший прибежищем многих интеллектуалов, и Театр, попасть в который, как пишет Лихачев, было труднее, чем сейчас в Большой. Выпускался журнал, читались лекции, игрались спектакли – бытие двоилось, «терялось ощущение реальности», которая начинала восприниматься как «мир страшных сновидений, кошмаров, лишенных смысла и последовательности». Интеллигенция спасала разум как могла – способами «веселой науки», потешаясь и издеваясь над антимиром, в котором приходилось жить, уходя в литературу, когда даже не произнесенное героем слово из тургеневской «Аси» казалось более реальным, чем алогичный, населенный кошмарами мир. Однажды в этот Ад, замаскированный под что-то иное, приехал Максим Горький. Больше всего сокрушается рассказчик по поводу мальчика, сумевшего пробиться к революционному «классику» и рассказать ему часть сокрытой правды. Сразу по отбытии высокого гостя мальчика уничтожили, а ведь как легко было Горькому взять его с собой и спасти...… Не знаю, был ли этот мальчик значим для Горького, знаю, что для Лихачева – был! Так же, как «вшивки», увидев которых он прямо заболел и которым затем стал помогать чем мог, так же как люди из безымянного лагеря в лесу, ночевавшие там же, где работали, – в заполненной снегом и водой траншее. Увиденное так потрясло уже к тому времени много повидавшего Митю Лихачева, что у него открылось язвенное кровотечение.

Давно известно: люди ко всему привыкают, в определенных обстоятельствах наступает предел, когда «человеческая реакция» словно отключается. Помню, Тендряков описывал, как люди равнодушно проходили мимо сидевших вдоль дороги умиравших от голода беженцев с Украины – не наша, мол, печаль. Сознание Лихачева зафиксировало похожую сцену – уже в послелагерный период, в Ленинграде, морозной зимой 1932 года. Он возвращался из филармонии и с площадки трамвая увидел, как рядом с домом, подъезд которого был заперт, «стояли крестьянки и держали на поднятых руках какие-то скатерти или одеяла, создавая нечто вроде закутка для детей, лежавших в глубине, защищая их от морозного ветра…...». И дальше: «Этой сцены я не могу забыть до сих пор. Проезжая сейчас мимо этого дома, каждый раз упрекаю себя: почему не вернулся, принес бы хоть немного еды!». Куда там Достоевский с его забитой клячей! Даже обыденная российская жизнь создавала жесточайшие проверочные тесты на человечность, многие российские граждане о них не догадывались, проходили мимо, отвернувшись или отключившись; такие, как Лихачев, мучились этими кошмарами всю жизнь...… Еще одна черта, непосредственно связанная с чувством сострадания, – благодарность. Сколько людей, которым рассказчик хоть чем-то обязан, оказалось на страницах его книги, вплоть до «католикоса», который помог ему, слабому после тифа, подняться на ноги, этого «католикоса» благодарный Митя потом долго разыскивал.

В лагере рассказчик пережил экзистенциальную, как говорят философы, ситуацию. В его отсутствие «за ним приходили», то есть он был включен в расстрельный список и только чудом остался жив. Та ночь, проведенная между поленницами дров, куда Митя забился, чтобы его не отыскали, под звездным небом, при доносящихся звуках расстрела, стала еще одной точкой отсчета в его жизни. Ночь расстрела принесла ощущение, что он живет не только свою жизнь, но и жизнь того незнакомого, кто был расстрелян вместо него (расстреливали строго определенное число людей). Не отсюда ли желание вместить в свою книгу как можно больше чужих жизней, биографий, продуктов чужого творчества? «Люди Соловков» – большая глава, книга в книге, рассказ о тех, общение с которыми, как, например, с Александром Мейером, было для Мити Лихачева вторым (но первым по значению) университетом. Еще одно подтверждение того, что высылали и держали в лагерях соль русской интеллигенции.

Не всегда портреты этих людей получаются у автора зримыми и живыми, но всегда в его зарисовках есть нравственная и интеллектуальная оценка личности, оценка ее влияния на окружающих. В книге Лихачева приводится большое письмо, связанное с судьбой и творчеством его лагерного друга – поэта Владимира Кемецкого (Свешникова). В книгу включены и лучшие стихи этого рано погибшего (расстрелянного) поэта, и его замечательная поэма – «Сага об Эрике, сыне Яльмара, и о последнем из его потомков».

Я думаю, долгожителю, заслужившему звание академика, Лихачеву не раз приходило в голову, что он живет еще и для того, чтобы рассказать о тех, кто не дожил...

Блокада. Вот мы дошли до части книги, рассказывающей об этом запредельном для человека испытании. И опять перебираю в памяти уже прочитанные воспоминания – Ольги Фрейденберг, «Блокадную книгу» Адамовича и Гранина. Чего мы еще не знали? О чем не читали? Что позволило Дмитрию Сергеевичу сказать: «Правда о ленинградской блокаде никогда не будет напечатана»? Лихачев говорит нам об «обыкновенном» предательстве. Как иначе можно определить поведение государства и его функционеров, бросивших жителей блокадного города на произвол судьбы? Рассчитывать приходилось только не себя. Дмитрию Сергеевичу повезло с семьей, повезло с женой, которая «спасала в блокаду всю семью». Имя Зина появляется на страницах книги внезапно, без всяких предварительных разъяснений. Так чего же мы не знали о ленинградской блокаде? Знали ли вы, что, когда немцы готовились к блокаде, власти вели подготовку к сдаче Ленинграда? Что, когда немцы бомбили продовольственные склады, власти отправляли из города эшелоны с продуктами? Что принудительная эвакуация детей из города была так плохо организована, что поезда с несчастными детьми отправлялись прямо навстречу врагу? Лихачевы и их друзья прятали своих детей от эвакуации и тем спасли их. Знали ли вы, что крестьянские семьи, жившие в окрестностях Ленинграда и в начале войны оказавшиеся в городе, с наступлением зимы просто «вымерзли», так же как все те, кто насильственно выселялся властями из своих квартир в другие районы?

Спастись можно было только в своей квартире и только при наличии кое-каких продуктовых запасов. Знали ли вы, что одной из «выгодных» профессий в блокаду стала профессия дворника, забиравшего на «своем участке» продовольственные карточки у умерших и обессиленных? Что самым ходким обменным товаром в блокаду стали модные дамские шмотки, потому что продукты, «еда», были в руках у молоденьких подавальщиц и продавщиц? Что в разгар голода Лихачевы боялись выпускать дочек на улицу? Дмитрий Сергеевич вспоминает об одной знакомой молодой женщине, пропавшей средь бела дня. Она сравнительно хорошо выглядела – случаи каннибализма стали не редкостью…...

Что было самым страшным в блокаду? Лихачев отвечает: потерять работу, ибо, потеряв работу, вы автоматически лишались карточек, что влекло за собой голодную смерть. В Пушкинском Доме АН СССР, где Дмитрий Сергеевич работал, сотрудников увольняли вплоть до 1943 года. Нет, как ни грустно это признавать, особенно памятуя известное стихотворение Блока, – не был Пушкинский Дом «оазисом добра» ни тогда, ни в послевоенную эпоху позорных «чисток» и «проработок» профессуры. Работали в нем на руководящих постах мошенники и мерзавцы вроде замдиректора по хозяйственной части Канайлова, сумевшего удрать из Ленинграда с чемоданами, набитыми антикварными вещами из «вверенного ему» Пушкинского Дома. Два последующих руководителя отличались тем, что, пользуясь карточками умерших сотрудников, целыми днями ели. Это – о партийных функционерах. Ученые же Пушкинского Дома продолжали работу – мозг при голоде отключается последним, – писали книги (в блокаду сам Дмитрий Сергеевич написал книгу об обороне древнерусских городов). Блокадные страницы книги Лихачева наполнены описаниями смертей – друзей, родственников, коллег, отца.… У Лихачева есть своя философия голода.

«…Я думаю, что подлинная жизнь – это голод, все остальное мираж. В голод люди показали себя, обнажились, освободились от всяческой мишуры: одни оказались замечательные, беспримерные герои, другие – злодеи, мерзавцы, убийцы, людоеды. Середины не было. Все было настоящее. Разверзлись небеса, и в небесах был виден Бог. Его ясно видели хорошие. Совершались чудеса». Художник Чупятов умер в блокаду от голода, но перед смертью он написал несколько картин, о которых пишет Дмитрий Сергеевич. На одной из них – темный, без единого огня, ленинградский двор-колодец, а над ним на фоне тоже темного ночного неба – покров Богоматери. Картина эта, по словам Лихачева, больше отражает душу блокады, чем что-то другое….

Детям Лихачевых в блокаду было по четыре года. «Утром мы молились. Дети тоже. С детьми мы разучивали стихи. Учили наизусть сон Татьяны, бал у Лариных, учили стихи Плещеева, Ахматовой. Еды они не просили. Только когда садились за стол, ревниво следили, чтобы всем всего было поровну. Садились дети за стол за час, за полтора – как только мама начинала готовить. Я толок в ступке кости. Кости мы варили по многу раз...… Дети сами накрывали на стол и молча усаживались...… Ни разу они не заплакали, ни разу не попросили еще: ведь все делилось поровну». Думаю, что во многом именно уклад помог семье Дмитрия Сергеевича выжить.

Судьба культурных памятников – еще одна больная тема книги.

Дело в том, что после войны все утраты шедевров архитектуры скопом стали относить на счет фашистских варваров. Лихачев рисует более сложную картину. В Ленинграде все оставшиеся в городе ледоколы и подводные лодки «находились под защитой» окружающих зданий: «Вячеслав Молотов» стоял под защитой Адмиралтейства, ледокол «Ермак» – под защитой Эрмитажа...… Понятно, что шедевры архитектуры оказывались в этой ситуации «заложниками» – были под постоянным ударом. Похожая картина наблюдалась в древнем Новгороде, к которому Лихачев относился с восторгом и нежностью. Приехав туда по окончании войны, застал страшную картину.

«В Новгород я приехал утром. Поезд остановился в поле. Поле это и был Новгород».

На войне как на войне. И советское, и немецкое командование устраивало в древнерусских храмах наблюдательные пункты – именно поэтому храмы подвергались артиллерийскому обстрелу с обеих сторон. Наш – единственный – снаряд, выпущенный в церковь Спаса на Ильине, повредил фрески Феофана Грека.

Рассказ о Новгороде входит на равных в эту удивительную книгу воспоминаний. Мало того, страницы, повествующие об уничтожении сказочного города в годы войны, предваряются словами: «Сейчас в своих воспоминаниях о Новгороде я дошел до главного»...… Главным для рассказчика в данном случае будет не его собственная жизнь и судьба, а потрясшая его картина разрушения Новгорода.

Удивителен феномен личности вспоминателя, нигде не педалирующего ни своих страданий, ни своих успехов. Если вы хотите узнать, как восходил Дмитрий Лихачев к высотам научной славы, как достиг звания академика, стал признанным в мире авторитетом в области древнерусской литературы, обратитесь к другим изданиям.

Казалось бы, трудно было придраться к ученому, занимавшемуся древнерусской литературой, не бывшему ни формалистом, ни антипатриотом, ни «безродным космополитом». Но придирались. Уже со времен Соловков было им замечено, что не нравится он лагерному начальству. Не был он «своим» для начальства и в более поздние времена. Да ведь какое начальство! Страшно и обидно за Пушкинский Дом, где правили бал вышеупомянутый мошенник Канайлов, некий мерзопакостный Бельчиков, «очищавший институт от космополитов», и их многочисленные приспешники и подпевалы. Об атмосфере, царившей в 50-е годы в Пушкинском Доме, можно судить по такому характерному эпизоду, сообщаемому рассказчиком: «…...встретив меня в грязной, как обычно, уборной института на первом этаже, Б.В. Томашевский сказал: “Вот единственное место в Пушкинском Доме, где легко дышится!”». Не добавило милости начальства и то, что Лихачев снабдил материалами о Соловках Солженицына, что не подписал письма против Сахарова...… Не дремали и бдительные органы. В 70–80-е годы Лихачев пережил и нападение на лестничной площадке, и поджог квартиры...…

Дмитрий Лихачев написал честную и беспощадную к нашему времени книгу. Он не утаил правды от современников и потомков. Что приходит в голову, когда дочитываешь последнюю страницу этой долгой книги? Она – гимн русской интеллигенции. На Западе есть интеллектуалы, интеллигенция – русское национальное богатство. Нещадно истребляемая на протяжении всей российской истории, преследуемая властями, обвиненная в «гнилости» и «бесхребетности», в «космополитизме», в «удалении от народа», а в последнее время – в «подготовке революции», она одна способна сопротивляться духовному насилию и разложению. Кто только и как ее не клеймил! А она была и остается совестью и разумом русской земли, ее солью. Такие ее представители, как Дмитрий Сергеевич Лихачев, – тому подтверждение. А Пушкинский Дом… благодаря таким, как Лихачев, останется для нас «не пустым для сердца звуком».

(В оформлении использована графика А.П. Остроумовой-Лебедевой.)

Газета Первое сентября-Русский язык


[версия для печати]
 
  © 2004 – 2015 Educational Orthodox Society «Russia in colors» in Jerusalem
Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: ricolor1@gmail.com