Постараемся восстановить нравственный облик Николая Павловича на основании черт его характера, разбросанных в этом очерке. 12 декабря он впервые узнает о заговоре от Ростовцева, но Ростовцев никого не называет, и будущий Император фамилий заговорщиков не спрашивает. «Это был разговор двух рыцарей», - сознается Шильдер, а Шильдер, убежденный западник и конституционалист, не любил Николая Павловича и не скрывал этого.

     Начинается «роковой день».

     Боясь испугать Императрицу Александру Феодоровну, Государь спокойно говорит ей: «В Московском полку шумят. Еду туда», — а сам идет на площадь, где мятежные полки все прибывают. Народ теснится вокруг него. Он, боясь, чтоб кто-нибудь случайно не был ранен пулей мятежников, несколько раз убеждает толпу разойтись. «Прошу вас не толпиться здесь; ступайте все по домам, я не хочу, чтобы кто-нибудь из вас пострадал за меня», — говорит он.

     Мятеж разгорается. Государь приказывает приготовить экипажи, чтобы, в случае еще большей опасности, увезти в Царское Село обеих Императриц и царских детей. Сам же с небольшой свитой двигается бесстрашно вперед, и мятежники дают по нему залп. Кто стрелял в Государя? Трудно поверить, что ни он, ни находящаяся при нем свита не узнали ни одного из стрелявших. Ведь все это были знакомые офицеры и солдаты гвардейских полков. Между тем в следственном производстве не видно имен именно этих цареубийц. Ясно, что этот пробел был сделан по распоряжению самого Государя.

     Около пяти часов сряду Николай Павлович остается на площади, и после того, как он исчерпал все меры вразумления, он решается, и то крайне неохотно, выдвинуть против бунтующего войска орудия. Мятеж подавлен. У Государя одна мысль — всех простить, так как он полагает, что все происшествие на Сенатской площади было лишь случайной вспышкой. Однако потом выясняется, что это была не случайность, а плод заговора, длившегося уже десять лет, заговора, поставившего себе задачей цареубийство, полную перемену, образа правления и восстановление независимости Польши в полном ее прежнем географическом составе. Дело из чисто военного, как сначала ошибочно думал Государь, стало общегосударственным. Николай Павлович уже более прощать не может, иначе он бы поставил свою личную волю выше закона и стал бы деспотом...

     Назначается следствие. Для производства следствия он назначает людей исключительно добрых, отстраняя от него Аракчеева и Клейнмихеля. После следствия — суд. Преступники осуждаются по всей строгости законов. Государь должен считаться с мнением большинства своих подданных, может смягчить приговор, но окончательно помиловать всех преступников не решается. Он смягчает участь декабристов насколько возможно.

     Но кроме этого, он всячески старается прийти на помощь или самим декабристам, или их близким: жене Рылеева он посылает денежное вспомоществование в размере 2000 рублей; прочитав письмо Павла Пестеля к его родителям, в котором Пестель выражает своё беспокойство об участи своего брата Александра Пестеля, оставшегося без всяких средств, Государь назначает Александру Пестелю пожизненную пенсию в 3000 рублей в год и определяет его не куда-нибудь в армию, а в Кавалергардский полк. Барону Розену Николай Павлович сказал: «Тебя, Розен, охотно спасу!» — и спас, так как Розен был осужден Верховным уголовным судом на десятилетнюю каторгу и на поселение «навечно». Оказалось, однако же, что, просидев до 5 февраля 1827 года в Петропавловской крепости, то есть 6 месяцев и 28 дней, Розен был отправлен в Читу, где никакой каторги в настоящем смысле этого слова не было; в 1834 году он был отправлен на поселение в Курган: в 1837 году назначен рядовым на Кавказ и через год, то есть в 1838 году, был уволен в отставку. Розен умер в Лейпциге в 1884 году восьмидесяти пяти лет от роду.

     О детях декабристов, даже рожденных в Сибири, Государь постоянно заботился, определяя их (когда на то соглашались родители) в лучшие учебные заведения на казенный счет. Во время следствия Государь назначил на пропитание в Петропавловской крепости генералам по 5 рублей в сутки, полковникам по 3 рубля, а прочим по 2 рубля в сутки. Однако Якушкин в своих «Записках» жалуется, что раз «ему дали очень жидкого чая и щей с говядиной, которых он почти не ел», и что его «целый пост кормили щами со снятками», он же постничать не желал. К Рождеству, то есть через 11 дней после бунта, конечно, с согласия Государя, дозволили курить. Гангеблов пишет, что «каждому из них отпускался тот сорт табака, к какому кто привык; удовлетворение этой необходимой прихоти исходило из щедрот Великого князя Михаила Павловича, который сам был большой любитель курения». Но Якушкин, арестованный в Москве 10 января 1826 года и попавший в Петропавловскую крепость 13 января, понял это позволение иначе. Он пишет: «На третий день поутру (16 января) взошел ко мне с обыкновенной свитой плац-адъютант Трусов. Трусов принес мне трубку и табак. Узнавши от меня, что они не принадлежат мне, он унес их назад. В то время я никак не догадался, что это было что-то вроде искушения».

       Можно ли свое предубеждение доводить до такой степени?

     Фактов милости Царя к декабристам было очень много, однако по краткости настоящего очерка они не могут быть подробно перечислены.

     Если сравнить нравственный облик Государя с нравственным обликом его «друзей 14-го числа», как он часто называл декабристов, то нельзя не согласиться с фактом, что, насколько мало декабристы думали о других и много заботились о себе, настолько Николай Павлович думал только о других, совершенно забывая самого себя. Насколько трусливо вели себя главари возмущения (князь Трубецкой и Рылеев, бросив на произвол судьбы ими же одурманенных товарищей) в «роковой день», настолько храбро в тот же день вел себя Государь; насколько безжалостны были они по отношению к Царской семье, которую желали умертвить целиком, не исключая женщин и детей, настолько Николай Павлович жалостливо отнесся к их женам, невестам и детям, и даже к ним самим, когда это было только возможно...

     А между тем декабристы в своих зарубежных «Записках» и «Воспоминаниях», а за ними их восхвалители продолжают твердить, что Николай I был тиран, мстительный и жестокосердный, что в нем «всю жизнь крепко и прочно сидел сыщик и следователь, вечно подозрительный и выслеживающий, вечно ищущий, кого бы предать суду и наказанию. К несчастью, наше «общественное мнение» твердо верит всем этим наветам злобы на светлую память давно уже почившего Царя-рыцаря, и разубедить его едва ли будет возможно.

     Кончаю этот очерк выпиской из рукописной исторической записки графа Дмитрия Андреевича Толстого, приведенной Шильдером на странице 312 его труда «Император Николай Первый». «Что сделал бы великий Государь для своего народа, — пишет граф Толстой, — если бы на первом шагу своего царствования он не встретился с 14 декабря 1825 года, — неизвестно, но что это печальное событие должно было иметь на него огромное влияние — кажется несомненным. Ему, по-видимому, следует приписать то нерасположение ко всякому либеральному движению, которое постоянно замечалось в распоряжениях Императора Николая. Одаренный сильной волей и обширным государственным умом, он твердой рукой повел Россию к предположенной им цели, стремясь неуклонно по пути, самим им избранным, а так как характер этого великого Государя был вполне национальным, то вышло, что Россия не только безропотно, но даже охотно за ним последовала».

 Биографическая справка:

Толь Софья Дмитриевна (урождённая Толстая) (1861-1917)

     Русский историк и публицист. Автор исторического исследования "Ночные братья. Масонское действо". Графиня, супруга графа Сергея Александровича Толя (Санкт-Петербургского губернатора и члена Государственного Совета), приходящегося внуком графу Карлу Фёдоровичу Толю, - одному из основных участников подавления заговора декабристов. Урождённая графиня Толстая, - дочь графа Дмитрия Андреевича Толстого, министра правительств Императора Александра II и Императора Александра III.