– Традиция почитания святых родилась в первые десятилетия истории Церкви, во время гонений на христиан, и связана она была с особым отношением к людям, которых убивали за веру в Христа. Собственно, первыми святыми были те, кого впоследствии мы стали называть мучениками. Почитание тогда носило всенародный характер, ни о какой формализации этого процесса речи не шло.

 

В дальнейшем постепенно начинает складываться процедура канонизации. И почитать начинают уже не только тех христиан, которых убивали за веру, но и тех, кто жил праведной жизнью и не принял мученической смерти.

 

Первыми русскими святыми стали князья-страстотерпцы Борис и Глеб. И они открыли новую страницу в истории православной святости: их канонизировали как страстотерпцев – то есть безвинно погибших христиан, принявших смерть с христианским смирением.

Впоследствии канонизированы были жившие и прежде них: например, их отец святой князь Владимир, их прабабушка святая княгиня Ольга...

– Как вы оцениваете процесс канонизации святых в дореволюционной России?

– До середины XVI века канонизацию в Русской церкви нельзя назвать ни упорядоченной, ни систематизированной. И только после Московских церковных соборов 1547 и 1549 годов этот процесс становится процедурно определенным. Были утверждены два основных принципа канонизации: если речь не идет о мученике или страстотерпце – то, во-первых, необходимость чудотворений, происходивших при жизни или после смерти усопшего христианина, а во-вторых – наличие церковного народного почитания. При этом наличие или отсутствие мощей, их тленность или нетленность принципиального значения не имеют.

 

После синодальной реформы Петра I процесс канонизации резко замедлился. Жесткие процедурные ограничения привели к тому, что за два века были канонизированы только пять святых. А вот за время царствования Николая II – семь. Синод тогда следовал принципу, что «лучше недоканонизировать, чем переканонизировать», поэтому не сразу был причислен к лику святых, например, преподобный Серафим Саровский. Больших усилий потребовалось тогда от Николая II и митрополита Антония (Вадковского), чтобы провести эту канонизацию вопреки мнению обер-прокурора Победоносцева, который всячески годами ее отклонял. Парадоксально, но факт: прославление одного из величайших русских святых оказалось архитрудным делом!

 

В годы советской власти церковь дает нам множество святых мучеников, но канонизировать их было невозможно по вполне понятным причинам. И только накануне празднования тысячелетия Крещения Руси была создана сначала временная, а потом и постоянная Синодальная комиссия по канонизации святых, которую возглавил тогда митрополит Коломенский и Крутицкий Ювеналий. Позже аналогичные комиссии по канонизации появились в епархиях и взяли на себя подготовительную часть работы с документами. Мы их изучали, анализировали, проверяли и представляли Священному синоду, который принимал решение о канонизации. По нашим материалам Синод канонизировал за последние два десятилетия почти две тысячи подвижников благочестия – в основном, конечно, новомучеников...

– Новомученики... Русская православная церковь вновь пополнила историю святости новым чином прославления?

– В истории Русской церкви XX века было несколько периодов особенного ужесточения репрессий. И хотя гонения в разные периоды имели свои особенности, в подавляющем большинстве случаев от христиан – в том числе и священнослужителей, подвергавшихся репрессиям или просто уничтожавшихся без суда, не требовали прямого отречения от веры. Чаще всего им предъявляли политические обвинения, пытались заставить оговорить себя и других людей. Такая лукавая постановка вопроса была особенностью гонений на церковь в XX веке, отсюда и возник термин «новомученики».

– На Архиерейском соборе 2000 года состоялось прославление более тысячи новомучеников и исповедников XX века. И я помню, вы говорили тогда, что подготовка к канонизации требовала от комиссии принципиально нового подхода к изучению материалов – в документах то пропадали какие-то огромные пласты информации, то появлялась информация, которая шла вразрез с общепринятым мнением... Не могли бы вы рассказать об этой части вашей работы?

 

– Воссоздать реальную картину поведения того или иного репрессированного христианина порой действительно было очень сложно. Вот почему наша комиссия всегда требовала представления самого исчерпывающего перечня документов, связанных со следственными делами репрессированных христиан.

 

В девяностые годы прошлого века были сняты многие ограничения на работу с документами, хранящимися в архивах спецслужб, поэтому нам и удалось собрать сведения о тысячах верующих, пострадавших в годы гонений.

 

А вот в двухтысячные годы начинается постепенный процесс ограничения доступа к архивным документам. Теперь, для того чтобы посмотреть материалы, например, следственное дело какого-нибудь репрессированного священнослужителя, необходимо, чтобы он был реабилитирован. Дело передается только родственникам, а если их нет, возникают сложности. Но и в целом следственное дело получить очень сложно – дают лишь его фрагменты. Невозможно посмотреть и материалы по оперативной разработке, а ведь нередко именно в них можно найти какие-то факты, какие-то черты и того человека, который нас интересует, и людей, которые были рядом. Во время работы нашей комиссии было немало случаев, когда мы с ужасом обнаруживали, что достойный во всех отношениях человек, документы которого мы изучаем на предмет канонизации, оказывается, давал показания на других...

– Я как раз хотела спросить: были ли во время работы с документами истории, которые стали для вас потрясением?

 

– Например, митрополит Нестор (Анисимов) был замечательным миссионером и замечательным архиереем – достойнейшим человеком... Его арестовали в конце сороковых годов, он отбыл свой срок и опять вернулся на архипастырское служение, которое нес весьма честно. Но выяснилось, что в процессе следствия он дал показания на некоторых священнослужителей, которые из-за этого пострадали...

 

Я хочу напомнить, что препятствием к проведению канонизации погибшего христианина или претерпевшего гонения являются следующие обстоятельства: если он был в каком-то церковном расколе, обновленческом или григорианском, или же под давлением следствия вынужденно дал показания, в результате которых пострадали люди. Мы не вправе судить человека за это, и для нас задача заключалась в том, чтобы все проверить и если есть какие-то сомнения в его поведении, то...

 

– Лучше – да. Потому что когда мы кого-то канонизируем, мы предлагаем его в качестве примера. При отсутствии в Русской церкви, и вообще в Православной церкви, практики деканонизации, которая существует в Римско-католической церкви, скороспелая канонизация очень опасна...

– Скажите, история митрополита Мануила (Лемешевского) тоже стала для вас болезненным откровением?

 

– Да, потому что это был один из выдающихся иерархов нашей церкви, это был человек, проведший в лагерях практически более четверти века... Но, увы, на его совести оказались канонизированные мученики, например священник Сергий Мечев. И это, конечно, страшно. В материалах, которые мы исследовали, обнаружилась поразительная картина его духовной... ломки, что ли, – его сомнений, переживаний...

 

Вообще, позиция митрополита Сергия (Страгородского) – впоследствии Патриарха, который считал, что церкви необходим «союз с любым государством на любых условиях», многих архиереев, которые последовали за ним, ставила в очень трудные обстоятельства. Грань между рабочим контактом церкви с государством, неизбежным для любой легально существующей организации, и соучастием в преступлении богоборческого общества оказалась очень размытой...

– Но были, верно, и такие примеры, которые потрясли вас как раз обратным – мужеством своим и верой?

 

– Назову священномученика митрополита Кирилла (Смирнова), который был в оппозиции митрополиту Сергию. Или митрополита Серафима (Чичагова), который пошел за митрополитом Сергием, потому что всерьез рассчитывал найти какие-то компромиссы с властями в своей практической деятельности архипастыря. Но, оказавшись в заключении, он вел себя не только как достойный архиерей, но и как настоящий русский офицер-гвардеец. Будучи уже тяжело больным, умирающим стариком, в ходе полуторамесячного следствия он не дал никаких признательных показаний...

– Появились Отпинские старцы, выдающиеся наши святители, – Игнатий (Брянчанинов), Феофан Затворник, Филарет (Дроздов). Некоторые святые князья – Дмитрий Донской, например. И, наконец, царственные страстотерпцы... Проведение их канонизации было очень трудным процессом, и многие остались не удовлетворены...

– А вы?

– Я-то как раз считаю, что мы все сделали достойно. На нас очень сильно давило с разных сторон общественное мнение. Одни говорили, что, конечно, Николай II во многом был дискредитирован советской пропагандой, но он был слабым государственным деятелем, ответственным за многие неудачи России, поэтому он «плохой государь» и не может быть канонизирован. Другие говорили, что это был лучший государь, что убийство его было не просто убийством, а убийством ритуальным, мистическим. Что канонизировать его нужно именно как великомученика, хотя на самом деле говорить о его мученичестве как о христианском мученичестве не приходилось: от государя и членов его семьи не требовали отречения от веры и отречением они бы свою жизнь не спасли.

Но перед нами очень узнаваемая в истории русской святости смерть именно страстотерпцев – безвинная смерть, принятая с христианским смирением. Поэтому, подготавливая материалы к канонизации (а мне довелось писать две исторические справки – о событиях 9 января 1905 года и об акте отречения государя, исследуя, могут ли они рассматриваться как препятствие к церковному прославлению), мы составили житие, в котором дали достаточно сдержанную характеристику государственной деятельности Николая II – она была не безупречной и содержала немалое количество ошибок. Но основанием для канонизации стал именно последний год жизни, когда он и члены его семьи по-христиански готовились к принятию безвинной смерти. Поэтому они были прославлены не как мученики, а как страстотерпцы. Кого-то это не удовлетворило, но, на мой взгляд, это было правильно.

– Русская зарубежная церковь сравнительно недавно воссоединилась с Московским патриархатом. Как происходило объединение святых, которые были канонизированы и ими, и нами в период разделения? У нас были какие-то противоречия?

 

– Наша Синодальная комиссия проводила все канонизации поименно, и у каждого нашего новомученика есть житие, основанное на архивных материалах. Что же касается Зарубежной церкви, то там провели канонизацию соборно.

Сейчас создана комиссия по упорядочению наших святцев и в принципе они должны принять тот конкретный список новомучеников, который есть у нас, а мы примем в наши святцы некоторых святых, которые есть у них. Например, архиепископа Иоанна (Максимовича) Шанхайского.

– Хотела поделиться с вами своими наблюдениями. Люди в храмах обращаются к одним и тем же святым – к Николаю Чудотворцу, к целителю Пантелеимону, к преподобному Серафиму Саровскому... А рядом будет стоять ковчег с мощами новомученика, протоиерея Романа Медведя например, и народ святого словно не видит...

– На мой взгляд, уровень не только церковно-исторического, но вообще – церковно-мировоззренческого сознания основной массы наших православных сейчас очень низок. Для современных новообращенных христиан, в том числе и «VIP-христиан» – состоятельных неофитов, которые играют сейчас значительную роль в церковной жизни, очень характерны магизм и ритуализм, которые были свойственны людям до революции. Сонм святых для них – это «расписание специалистов», к которым можно обращаться по разного рода поводам. И не столько подражать их жизни, сколько просить у них помощи. Привычно потребительское отношение и побуждает людей приходить главным образом к тем святым, о ком существует либо в веках сложившаяся, либо только что появившаяся практика обращения.

В одной из московских церковных лавок у иконы преподобного Серафима Саровского пояснение: «помогает от боли в спине». У иконы Усекновения главы Иоанна Предтечи – «помогает от... головной боли». Икона блаженной Матроны – «помогает от всего»... И в этот ряд «специалистов» не поставишь икону новомучеников и исповедников российских, потому что непонятно, от чего они помогают. А они помогают от того, от чего очень не хочется избавляться даже многим православным христианам, – от лжи, от конформизма, от нарочитого стремления к благополучию.

– Помните историю с Евгением Родионовым, который воевал в Чечне, попал в плен к боевикам и, говорят, отказался снять крест перед смертью? Тогда много было разговоров о том, чтобы канонизировать Евгения как мученика...

 

– Да, на нас оказывалось большое давление, и мы исследовали вопрос о канонизации Евгения очень серьезно. Даже беседовали с его матерью, которая в свое время разговаривала с полевым командиром Русланом Хайхароевым, отряд которого захватил Евгения в плен и где его убили. То есть мы докопались почти до первоисточников. Но подлинные обстоятельства гибели так и остались невыясненными, поэтому канонизация невозможна.

 

Припоминаю, как один высокопоставленный священнослужитель в полемике с нашей комиссией тогда сказал: «Не так уж важно, как он погиб! Необходим православный символ для наших вооруженных сил!». Такая постановка вопроса категорически недопустима. Бог говорит с человеком через историю, поэтому воспроизвести историческую картину такой, какая она была, – значит увидеть то, чему Бог благословил или попустил произойти в этом мире. Если мы начнем историческую реальность подменять мифами, пусть даже с благими православными намерениями, то рискуем потерять чувство исторической реальности. А это прямой путь к духовной прелести, к духовной, государственной, культурной дезориентации. Ложью нельзя утверждать истину. Твердость и принципиальность Синодальной комиссии приходится проявлять часто. В противном случае мы имели бы сейчас в святых Сталина, Распутина, Жукова, Ивана Грозного...