Россия в красках
 Россия   Святая Земля   Европа   Русское Зарубежье   История России   Архивы   Журнал   О нас 
  Новости  |  Ссылки  |  Гостевая книга  |  Карта сайта  |     
Главная / Европа / Швеция / ШВЕЦИЯ И РОССИЯ / Вера Сагер. Пер Вестберг

 
Рекомендуем
Новости сайта:
Дата в истории
Новые материалы
Протоиерей Андрей Кордочкин (Испания). Увековечить память русских моряков на испанской Менорке
Павел Густерин (Россия). Дело генерала Слащева
Юрий Кищук (Россия). Дар радости
Ирина Ахундова (Россия). Креститель Руси
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Мы подходим к мощам со страхом шаманиста
Борис Колымагин (Россия). Тепло церковного зарубежья
Нина Кривошеина (Франция). Четыре трети нашей жизни. Воспоминания
Павел Густерин (Россия). О поручике Ржевском замолвите слово
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия).  От Петербургской империи — к Московскому каганату"
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Приплетать волю Божию к убийству человека – кощунство! 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). "Не ищите в кино правды о святых" 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). «Мы упустили созидание нашей Церкви»
Алла Новикова-Строганова. (Россия).  Отцовский завет Ф.М. Достоевского. (В год 195-летия великого русского православного писателя)
Ксения Кривошеина (Франция).  Шум ленинградского прошлого 
Алла Новикова-Строганова (Россия). Насквозь русский. (К 185-летию Н. С. Лескова)
Юрий Кищук (Россия). Сверхзвуковая скорость
Алла Новикова-Строганова (Россия). «У любви есть слова». (В год 195-летия А.А. Фета)
Екатерина Матвеева (Россия). Наше историческое наследие
Игорь Лукаш (Болгария). Память о святом Федоре Ушакове в Варне

Павел Густерин (Россия). Советский разведчик Карим Хакимов
Олег Озеров (Россия). Гибель «Красного паши»
Павел Густерин (Россия). О заселении сербами Новороссии
Юрий Кищук (Россия). Невидимые люди
Павел Густерин (Россия). Политика Ивана III на Востоке
   Новая рубрика! 
Электронный журнал "Россия в красках"
Вышел зимний номер № 53 журнала "Россия в красках"
Архив номеров 
Проекты ПНПО "Россия в красках":
Публикация из архивов:
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг. 
Славьте Христа добрыми делами!

Рекомендуем:
Иерусалимское отделение Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО)
Россия и Христианский Восток: история, наука, культура



Почтовый ящик интернет-портала "Россия в красках"
Наш сайт о паломничестве на Святую Землю
Православный поклонник на Святой Земле. Святая Земля и паломничество: история и современность
 
От редакции "Северного благовеста"
     С одной стороны, этот номер журнала во многом получился посвящённым Швеции, с другой — пасхальным. В разделе прозы мы попытались объединить их вместе, поместив литературную зарисовку о Вере Сагер из книги «Голубиная королева и другие рассказы о женщинах» известного шведского писателя Пера Вестберга.
 
     Подобно тому как любое воскресенье на неделе есть память о Воскресении Пасхальном, любое наше обращение к образам людей ушедших от нас в иной мир, воскрешение их творчества, особенностей бытия, черт характера в памяти потомков есть своего рода подобие Последнего Воскресения их в конце времён. И в этом смысле нет ничего благодарнее, чем материалы о наших соотечественниках, оказавшихся после революции за пределами Родины. Ведь, действительно, во многих отношениях это был «цвет нации». Нам, эмигрантам «третьей (или четвёртой, пятой?) волны», есть чему у них поучиться. И ведь что интересно, не имеет значения социальный статус и уровень их образования — будь то люди простые, неискушённые, или творческие: поэты, писатели, художники или представители высших сословий — многие из них были настоящими аристократами духа.
 
     Читая эту зарисовку о Вере Сагер, невольно вспоминаешь фильмы Висконти о последних аристократах Европы и начинаешь понимать, что потеряло человечество, приобретя макдональдсы и метро. И всё же…
 
     Остался Фонд Веры Сагер, осталась её мечта о русской церкви в Швеции. Приход Московского Патриархата во имя преп. Сергия Радонежского — это во многом её детище. Перепечатывая изданную Фондом книжку о Вере, мы не преследуем никаких коммерческих целей, а только хотим на 300 экземпляров нашего журнала увеличить тираж этого первого повествования о ней.
 
     Перевод со шведского выполнен впервые И. Н. Макридовой.

Информация об авторе
 
     Пер Вестберг (Per Wästberg) родился 20 ноября 1933 г. Шведский писатель, публицист и литературный критик. В 1997 г. избран пожизненно в члены Шведской академии, где занимает кресло за номером 12 (из 18-ти). С 1998 г. — член, а с декабря 2004 г. — председатель Нобелевского комитета, который присуждает Нобелевские премии по литературе.
 
     Бакалавр искусств (Bachelor of Arts) Гарвардского университета (США, 1955), лиценциат философии Упсальского университета по специальности «литература стран Африки» (Швеция, 1962); главный редактор и зав. отделом культуры крупнейшей газеты Швеции «Дагенс Нюхетер» (1976-1982), автор более 50-ти книг, лауреат нескольких крупный литературных премий Швеции. Член правления и председатель многих шведских и международных фондов и организаций, в частности, международного ПЕН-клуба, Хартии-77 и др. Один из первых в Швеции выступил с критикой расового гнета, в 1959 году был выслан из ЮАР за критические статьи против режима апартеида. В сборниках эссе «Запрещенный район» (Förbjudet område, 1960) и «В черном списке» (På svrta listan, 1961) описал свои впечатления от поездок по Родезии и ЮАР. Тогда же основал Шведский комитет помощи Южной Африке, а в 1963 — шведское отделение Amnesty International.
 
     После раннего дебюта в 1949 г. издал автобиографический роман о детстве «Полцарства» (Halva kungariket, 1955) с лирическим описанием Стокгольма. Лирико-документальные очерки о шведской столице и ее обитателях — один из любимых жанров писателя. Предлагаемый портрет Веры Сагер входит в книгу «Голубиная королева и другие рассказы о женщинах» (Duvdrottningen och andra berättelser om kvinnor, 1998).

Вера Сагер
 
     О своей семье Вера Сагер написала всего несколько страниц, не предназначенных для публикации. Её дед Теодор Бруннер (1824-1910) родился в Вюртемберге и попал в Россию после революции 1848 года в качестве домашнего учителя в семью сенатора Лаского. Теодор считал себя «человеком чести и идеалистом», женился он на сестре личного врача Александра II. Дядя Веры был главным врачом императорских театров в Санкт-Петербурге. Мать Веры, Юлия Менкина, была русской поместной дворянкой. Вера помнила свою прабабушку, родившуюся при Наполеоне и умершую в 1909 году.
 
     О себе самой Вера написала так: «Родилась в 1895 г. в Стокгольме. Дипломатическая жизнь — Пекин, Стокгольм, Англия, Германия (школа), Румыния, Италия, Петербург. 1917 год — Швеция. Русское посольство. Приходский совет. Благодаря знакомым иностранным дипломатам я получала поддержку и деньги, когда это было нужно казачьему хору».
 
     Дипломат Бруннер был назначен вице-консулом в Стокгольм, и дочь Вера родилась на улице Линнея в доме № 3, который потом был снесен. Кормилицей у нее была шведка. Помимо названных Верой мест, семья успела побывать еще и в Дании, Нью-Йорке, Египте и Прибалтике. Летние месяцы проводили в вилле на берегу Финского залива. В молодости Вера говорила на семи языках. Незадолго до революции Вера работала в военной цензуре в Петербурге и даже разоблачила шпиона. Она посещала оперы и балеты, мечтала стать певицей или балериной.
 
     Жизнь казалась ей безмятежной, как воскресная прогулка. Она так и не поняла, что росла в далекое от стабильности время, не заметила, как парадная сторона жизни стала кулисами, за которыми накопился готовый прорваться гнев. Кариатиды закрывали глаза, чтобы не видеть, как жизнь проходит мимо; рестораны вдоль Невского больше не в состоянии были строить из себя Европу.
 
     Осенью 1917 года Вера с матерью приехала отдохнуть в Стокгольм. Разразилась революция, и вернуться они уже не могли. Баул с одеждой и по пятьсот крон на каждую — вот всё, что у них осталось. О попавших в беду дамах позаботились друзья-дипломаты. Веру, оставшуюся без средств, взяли на службу в российское посольство, пока власти Советской республики не сменили персонал. Вера болезненно относилась к тому факту, что Швеция стала первой страной, признавшей большевиков. О судьбе отца она ничего не знала почти двадцать лет.
 
     Мать поселилась позже у дочери, в доме зятя. Она прожила более ста лет и умерла в 60-х годах ХХ века. На изысканном французском она рассказывала о Петербурге 70-х годов ХIХ века. Как ее возили в школу по Невскому проспекту в санях с горящими факелами в те годы, когда Достоевский писал «Братьев Карамазовых».
 
     Со своей свекровью, Марией Мольтке-Витфельдт, дочерью датского посла в Париже, Вера прожила под одной крышей 17 лет. Они общались по-французски. В салоне с окнами на набережную висел портрет свекрови: высокая, светловолосая дама в белом, с нежным румянцем.
 
     Когда сагерский дом, по проекту Роберта Сагера и Жана Литу, был радикально перестроен в 1900 году, он не походил ни на один из частных особняков Стокгольма. С одной стороны он примыкает к дворцу наследного принца (шведский МИД), а с другой граничит с домом Адельсвэрда. Дом Сагеров кажется перенесённым из парижских аристократических кварталов у парка Монсо. Его площадь 880 квадратных метров: на первом этаже жили, на втором — устраивали приемы, а на третьем были комнаты для прислуги и гостей. В доме была кухня, выложенная французским кафелем, плита с вертелом и решетками для жарки на углях, водяное отопление и особый погреб для вин с острова Мадейра.
 
     Будучи женой Лео Сагера, дипломата и рантье, Вера не знала никаких материальных забот. «Добрые духи» освобождали ее от хозяйственных хлопот. Поэтому она особенно остро чувствовала ответственность за не столь хорошо, как она, устроенных беженцев-соотечественников. Вера стремилась помочь им через русскую церковь в Стокгольме, которая ютилась в полуподвальном помещении на улице Биргера Ярла.
 
     С 1930 по 1947 годы Вера организовывала «Ортодоксальные праздники», которые вопреки своему названию (по-шведски ortodoxa — православные. — Прим. пер.) стали одними из наиболее популярных в «высшем обществе». В зеркальном зале Гранд-отеля выступали хоры казаков, а потомки Льва Толстого участвовали в «живых картинах». Вера писала либретто к балетам и тексты к вокальным пьесам для молодых барышень и господ из известных семей. Послы и советники занимались сочинительством, декорациями и финансированием. Наследная принцесса Луиза и дипломаты были в рядах зрителей.
 
     Программу праздников Вера Сагер готовила месяцами. Отзывы газет были благосклонными. А началось всё с новогоднего вечера 1930 года. Тогда выступали будущие сливки шведского общества, а также сама Вера. Оркестр балалаек «Казбек» исполнял «Лучину», «Тоску по родине» и «Месяц ясный». В 1931 году зрители увидели концертный вариант «Царской невесты» Римского-Корсакова в постановке Веры Сагер. Главную роль исполнила концертная певица Надя Бочкарева (Botchkaroff-Hjärne), центральная тогда фигура русской колонии. Ученики балетной школы Веры Александровой танцевали лесных эльфов.
 
     В пьесе «Un auteur dans l'embarras» роль Арлекина играла Вера Сагер. Leif Belfrage, ставший позже секретарем министерства, изображал господина с пошатнувшейся моралью. Герцог из итальянского посольства сочинял музыку. В 1933 году была показана пьеса Альфреда Мюссе. Хореограф оперного театра Юлиан Альго и молодая балерина Вивека Линдер — танцевали.
 
     Универмаг НК подарил реквизит. После спектакля — лотерея. Первый приз — несколько дней в поместье Siljansborg с танцами под джаз-оркестр Билли Гроссмана. На потрясающих снимках тех лет — из страусиных перьев боа торчат нос и решительный подбородок Веры.
 
     В 1936 году состоялась премьера «фантазийного спектакля в трёх картинах» (А la recherche de la femme perdue), переработанного затем Верой Сагер в пьесу «Орфей в городе». Русская жена Стеллана Мёрнера — Муся — изображала полураздетую статую. Веселились больше участники, чем зрители, но смех заражал и публику, поскольку всегда ведь забавно смотреть, как знакомые, окунаясь в опереточный мир, обнаруживают горячее стремление попасть на берег тропического острова с заманчиво эмансипированными аборигенами.
 
     Газета Nya Dagligt Allehanda писала, что в такие вечера удавалось вновь увидеть старую Россию: Таня Толстая, Леонид Сибирцев, Надя Бочкарева… «Вот гранд-дама с императорской монограммой на груди и сверкающей царской короной над красной лентой ордена св. Анны. Вот старый генерал, согбенный годами, но столь же шаловливо поигрывающий моноклем, как и во времена своего былого величия в Петербурге»…
 
     Эти люди сами по себе были галантным комментарием к мировой истории: их вышибло из седла, но они не опустили щита. Они уже не были так богаты, как пытались казаться; они вели себя с достоинством, которое, как броня, скрывало их печаль.
 
     Постановкой «Орфея в городе» Вера превратила в балет город Стокгольм. Премьера в ноябре 1938 г. на сцене Королевского оперного театра принесла успех. Музыку Хильдинга Русенберга превозносили за лирическую красоту, напряженный драматизм и искрящиеся шутки. Либретто Веры наполнено иронией и весельем; её хвалили за великолепную идею ревю, превратившую, по словам рецензента, «ярмарочный балаган в современный праздничный спектакль». Среди откликов было и письмо возмущенного зрителя, требовавшего вмешательства культурного ведомства из-за «неуважительного толкования мифа об Орфее». Это был единственный раз, когда Веры коснулось легкое дуновение скандала.
 
***
     Я помню Веру Сагер такой, какой увидел ее, направляясь с отцом в ресторан Русенбад. Отец указал мне на нее кивком. Волосы ее отливали темным блеском, черты лица были резкими, нос — решительным. Думаю, что и маленькой девочкой в платьице с матросским воротником она, наверняка, выглядела точно так же.
 
     Иногда я стоял на мосту Риксбрун, ожидая трамвая. Быстрое течение набрасывало на полотно воды штрихи мелких и глубоких морщин, швыряло на берег жемчужно-белые чётки пены и брызг. Сагерский дом на набережной казался брошенным хозяевами. В сумерках, когда ближе к вечеру утихали барабанная дробь смены караула у королевского дворца, грохот трамваев и крики чаек, легко было различить доносившийся из него долгий вздох тоски.
 
     Сагерский дом казался нереальным островом, пятном покоя в шумной — в те годы — сердцевине города. Я представлял себе жизнь, текущую под взмахами сонной дирижерской палочки: «Плавно течет осенняя Сонне-река…» (Schön sinket die herbstliche Sonne…). Мне виделся тусклый блеск минувшего, замаскированные трещины разрухи там, где в прошлое канули и идеалы, и личности. Там по-прежнему правил патрицианский стиль с присущими ему грацией и жестокостью. Там властвовала тоска по привычному для Веры укладу жизни, каким она помнила его по своему петербургскому детству.
 
     Бесчисленное множество раз проходил я мимо этого особняка на набережной. Казалось, дом скрывает какую-то тайну. Окна нижнего этажа прятались за решетками. Дом источал аромат ХIХ века. Мне казалось, что там, за задернутыми гардинами, кто-то ходит из комнаты в комнату с горящей свечой в руках. А в полночный час окно эркера открывается, и тонкая фигура в белом выглядывает из-за квадратов цветного стекла.
 
     Я видел этот дом погружённым в себя, когда январским снегом у набережной замело спасательную шлюпку. Мне казалось, что обитательница этого дома потеряла связь с современностью и живет в библейских сценах истории страстей Господних, отражаясь в ясноглазых иконах чистой веры.
 
     Минувшее пронизывало тоской всё существо Веры Сагер, казалось вещественно ощутимым и создавало созвучие между Петербургом и Стокгольмом. Воды потока под окнами дома текли прочь, на восток, к городу на Неве. А оттуда прилетали лебеди, плавающие среди льдин у набережной парка Кунгстрэдгорден.
 
     Окна дома, выходящие на стремнину, открывали весной, когда солнце стояло высоко и начинало заглядывать с юга. Со двора поднимался запах навоза, как в первые десятилетия существования дома. Цокали копытами лошади. Как в деревенских домах, где тесновато между жильем и конюшней. Дворник сбивал наледи с тротуара. Телеги ассенизаторов и возчиков льда гремели на неровных камнях. Грузовичок доставки товаров из универмага НК останавливался на отведенном месте, опускался деревянный борт, и начиналась разгрузка продуктов к сегодняшнему и завтрашнему обедам. Мне трудно представить себе Веру среди начищенных до блеска кастрюльных крышек и форм для аладоба. Гораздо легче услышать звук падающей из почтовой прорези в двери утренней газеты да постукивание прогулочной трости Лео Сагера в вестибюле.
 
     Старой даме было и смотреть-то особо не на что из своих окон. Набережная Стрёмгатан была когда-то весьма оживленной, но в 1967 году по ней перестали ходить трамваи. Можно было видеть из окон недоступную, но зеленую террасу на другом берегу. Да и блики света на воде у здания риксдага — были ли они признаком поздних заседаний или только лунным отражением? Усевшись у окна эркера, она могла наблюдать за людьми, шедшими по улице Дротнингатан в сторону Старого Города, а там был виден мост Васабрун, остров Риддархольмен, крутизна горы Мариеберг. Повернувшись к востоку, она могла видеть оперный театр, набережную острова Бласиехольм с пароходиками, курсирующими между островами архипелага, остров Шепсхольмен. А дальше за горизонтом — скрыт был Финский залив, родной город с Медным всадником под блекло-голубым небом, из Выборга приезжали поездом друзья родителей, а ее соученики — разбросанные по всему свету, если живы — учились в театральных школах и консерваториях.
 
     Когда я писал книгу о стокгольмском районе Клара, то позвонил Вере Сагер. Мне было двадцать три, и я положил трубку, когда ответивший повторил сердитым голосом номер телефона, как было принято. Пришлось опираться на фантазию, и я представил себе кладовую, где красивыми рядами выстроились подсчитанные банки, я услышал звонок колокольчика из господской столовой, мельком увидел того, кто свернул салфетку и опустил голову в благодарственной молитве. Как ни старался свет майских белых ночей залить весь квартал Лейонет, дом всё равно преследовали тени чужих традиций, да и тень тяжелого здания риксдага омрачала.
 
     Во всей истории Веры Сагер звучат ноты временности и преходящести. Возможно потому, что история эта восходит не только к семье Бруннер, но и к семье Сагер, которая начала, опережая время, заниматься текстильной промышленностью, железными дорогами и пароходами, а потом отстала, превратилась в консервативную сторонницу унии с Норвегией, оглядываясь в прошлое.
 
     В романе «Тень пламени» (1986 г.) я писал: «В те дни, когда ничего не получается и всё валится из рук, Юхан Фредрик мечтал попасть к старой фру Сагер, единственному частному лицу во всем этом правительственном квартале. У нее дома можно выпить чаю, держа чашку на весу, разговор следует неукоснительному ритуалу, а завихрения потока под окнами уносят все мрачные мысли на дно, пока на поверхности пляшут, как корюшка, игривость и уверенность в себе».
 
     В этом абзаце прячется тот факт, что после смерти мужа Вере пришлось открыть одну из дверей, соединяющих здание с министерством иностранных дел, и сдавать часть дома. Дипломаты Сверкер Острем, Карл Юхан Раппе и полковник Стиг Веннерстрём заняли бывшую комнату хозяина дома, комнату ожидания и две спальни. Они пользовались винтовой деревянной лестницей ручной работы. Я помню одну из комнат, где отклеилась дубовая отделка потолка; пластинки панелей рассохлись, когда установили паровое отопление.
 
     Другой сосед и бывший посол, Кнут Бернстрём, конвертировавший в мусульманство и оставшийся после пенсии в Марокко, тоже помнит «русское сердце» Веры Сагер и ее верность друзьям. «Дружба — это красивое название подлинной любви», — говорила она иногда. Именно она познакомила Кнута Бернстрёма с русскими классиками, она интенсивно сопереживала героям повестей и пьес Чехова, а одно из чтений Чехова вслух сопровождалось музыкой Мусоргского и романсами, исполнявшимися Николаем Геддой. По характеру, рассказывает Кнут Бернстрём, Вера была «пряма до бескомпромиссности и обладала громадной силой воли».
 
     Кто-то описал Санкт-Петербург на рубеже веков, как большое кафе, в котором все время сталкивались случайно попавшие туда прохожие, где переплетались судьбы, двери хлопали на холодном весеннем ветру, а беседы и заговоры меняли цвет и тон. Каким же затхлым и серым должен был казаться после этого Стокгольм тому, кто смотрел из окон дома Сагера на плакучие ивы, гранитные стены, кто прислушивался к черной массе воды. Если и было брожение в обществе, то оно происходило не здесь.
 
     Голодные бунты и усмирение крестьян полицмейстером Стендалем — всё это происходило буквально за углом, на площади Густава Адольфа. Колонна демонстрантов прошла буквально рядом — по мосту Норбру. Но сагерский дом, присевший пониже между своими рослыми соседями, держался на умеренном расстоянии от политики и той шведской реальности, которая не соответствовала образу жизни семьи Сагеров.
 
     Вера Сагер была консерватором в том смысле, что ее не манил оптимизм прогресса. Слишком много хищников ей довелось видеть вблизи, и она, как и её муж Лео, вероятно, смотрела на историю, как на хронику упущенных возможностей. Она не одобряла навязчивости и грубости, безумных признаний и пустой болтовни; зато ценила чувство долга, умение вести себя за столом и соблюдать дистанцию.
 
     Если помнить о биографии Веры, то можно понять, что демократия была для нее, видимо, не таким животрепещущим понятием, как правовое государство и его отношение к свободе личности или, еще конкретнее, к тому, как достичь минимума порядка, безопасности и духовного воспитания. Молодежи, по ее мнению, нужна помощь для создания нового в гармонии с традициями, и на это она выделила средства из своего состояния.
 
     Вера, судя по всему, редко была предметом сплетен за чашкой чая в кафе универмага НК. Она не участвовала в жизни тех кругов стокгольмского общества, которые привлекали внимание, держалась подальше от людей, собиравшихся, например, возле принца Эушена. Не притягивал ее, как некоторых других, и блеск вокруг супругов Wenner-Gren. Её кругом общения был МИД, несколько человек из королевского двора и помещики типа семьи Бонде с усадьбой в Eriksberg или семьи d'Otrante в поместье Elghammar. В 30-е годы она играла в теннис с королем Швеции Густавом V.
 
     Она была «гранд-дамой» русской колонии, а в последние годы жизни основала Общество имени преподобного Сергия Радонежского, поддерживая русские культурные и религиозные традиции. Она была благочестива; христианская идея искупления была для нее центральной. Она была уверена в божественном присутствии, не подверженном логике, верила в Бога, через которого осуществляется непрожитая человеком жизнь. Она могла напевать строки из гимна Расина:
 
Sur la terre, dans le ciel même,
Est-il d'autre bonheur que la tranquille paix
D'un cœur qui t'aime?
На земле, или даже на небе
Есть ли иное счастье, чем мирный покой,
Приносимый любящим сердцем?
 
     Вера Сагер интересовалась французской и русской литературой; в библиотеке первого этажа был и устаревший набор шведских классиков. Она читала таких одиночек, как Шелли, Мюссе, Лермонтов и Мопассан. Она гордилась русской историей, знала генеалогию знаменитых семей и радовалась победам советской армии во второй мировой войне, не прощая при этом большевизма. Она различала крутые меры старой России и новую идеологию диктатуры террора. Эти судорожные попытки видеть и то и другое приводили к мучительным проблемам. После прочтения восхитившего ее Солженицына Вера приняла решение, считать коммунизм маргинальным явлением.
 
     Она была бездетна. Ее компаньонка Сири Бесве никогда не слышала, чтобы Вера об этом сожалела; похоже было, что она предпочитала собак и лошадей. Однажды речь зашла об усыновлении мальчика в сагерском поместье Рифорс; его отец попал под поезд. Но усыновление так и не состоялось.
 
     Вера жила и умерла в эмиграции. Она читала Библию по-русски и хранила иконку, найденную в кармане убитого в Финляндии русского солдата. Она мечтала о мирном судоходстве на Балтике, которое могло бы сблизить Швецию и возрожденную Россию. Своим христианским долгом она считала преодоление противоречий между двумя культурами. Но она умерла за год до падения Берлинской стены.
 
***
     Вера Сагер жила в нескольких измерениях. В поле ее зрения оставался вибрирующий свет Санкт-Петербурга. А вблизи ее окружали обветшалые вещи: ценные вперемешку с хламом. Многие говорили об ее аристократическом стоицизме и дружелюбном соблюдении дистанции. Кто-то рассказывал, что она не пользовалась лифтом, посещая универмаг НК; она избегала даже такой, вынужденной, близости к чужим людям.
 
     Принадлежность к какой-либо культуре означает общность образа жизни. Для Веры и Лео Сагер общими знаменателями были интерес к России, уклад шведского заводского поселка в поместье, а также британская, французская и шведская дипломатия. Между этими сферами они протянули выдержавшие пробу временем ниточки, которые удерживали и объединяли их жизненные пути, воспоминания и ожидания.
 
     В политическом отношении Лео и Веру Сагер описывали как консерваторов, преданных монархистов, верных своему жизненному стилю. Вера, по крайней мере, верила в вечную жизнь и воскрешение, а тем временем переменчивые воды потока проносились за порогом дома.
 
     Из фамильной усадьбы Маргретехольм доходили до меня рассказы о картинах в тяжелых золотых рамах, о скрипучем паркете, о хорошо знакомых звуках открывающегося дверного замка. В парке Вера прогуливалась в светло-сером весеннем костюме и фетровой шляпке, присаживалась передохнуть на каменную скамью в сиреневых кустах беседки и брела дальше вдоль берез, зеленевших светлой листвой на опушке.
 
     Из Маргретехольма в Стокгольм привозили корзины и ящики. Они содержали все необходимое для жизни: лесную дичь — птиц или зайца, яйца, варенья и компоты, картофель и овощи, ранний урожай сезона. Весной появлялась спаржа, позже артишоки, бобы и сахарный горошек, осенью несколько сортов яблок, груш и слив, упакованных в папиросную бумагу. Все это попадало в руки кухарки. В сезон молодого горошка и раков гостей принимали в поместье и подавали тогда свежую малину, смородину и дыни.
 
     Эта привычка к продуктам из деревни, хорошо известная шведским верхам, корни которых уходят в родовые поместья, показывает спокойную обыденность жизни Веры Сагер. Конечно, обсуждалась и современность на Стрёмгатан, 18, но несколько отстраненно. В Париж, однако, она ездила охотно, бывало, что и по несколько раз в году. Санкт-Петербург и Париж остались родными ей городами, символами неиссякаемых сгустков жизни. Стокгольм она таким не воспринимала; он был для нее только местом проживания.
 
     Вера Сагер въехала в 1922 году в уже готовый особняк. В нем она так и осталась в последующие шестьдесят шесть лет. Она выросла в семье дипломата, опиравшегося на европейскую культуру. Мебель ее родителей пришла в негодность из-за многочисленных переездов, особенно в Персии, во время перевозок на верблюдах. У нее вообще почти ничего не осталось из вещей, напоминающих о детстве.
 
     Рассказывают, что во время войны Вера как-то сказала: — Нужно продумать, как себя вести и что отвечать, если нас захватят враги.
 
     Враги — большевики, нацисты, террористы — были для нее реальностью. Она оберегала свой дом от взломщиков, запираясь на замки. Она тщательно отбирала своих гостей, и сама не посещала незнакомых мест. Ее круг общения ограничивался королевским дворцом, Оперным театром, Гранд-отелем и зданием МИДа. «Деревней» для нее был и остров Юргорден в Стокгольме, и поместье Маргретехольм за 350 километров от него. Ни на трамвае, ни на троллейбусе она никогда не ездила; о существовании метро она знала только из газет.
 
      Тем не менее, у нее было много таких знакомых в Париже, Копенгагене и Стокгольме, кто владел лишь крохотной комнатенкой с печуркой, а полотенца и рубашки вываривал на плите. Этим людям удалось спастись от демонов уничтожения, носившихся над землей и особенно долго бесчинствовавших в России. Ей самой не пришлось бежать с родины при драматических обстоятельствах, но она страдала от того, что границы на востоке были закрыты. Она слышала о тех, кто прорывал подкопы под стенами, сшивал воздушные шары из простыней, переплывал море от Усть-Нарвы до Котки. Она никогда не встречалась с Александрой Коллонтай, которая долго возглавляла советское посольство на улице Виллагатан и жила в двухэтажной квартире по Нарвавэген, 25.
 
     Вера Сагер была прагматиком, считавшим недопустимым такое плохое управление Швецией, которое могло бы склонить народ на сторону коммунизма. Но с таким же неприятием относилась она и к глубоко сидевшей в шведах враждебности к русским. Она была сторонним наблюдателем, незамутненным взором следившим с боковой трибуны за происходившим в беспощадном мире, человеком высшего света, познавшим скорбь и трагизм.
 
     Она жила в узких рамках дозволенного, неохотно импровизировала, а в ритуалах и церемониях, определявших ее быт, предпочитала пунктуальность и строгую последовательность. Независимо от того, жила ли она в деревне, в поместье Маргретехольм или в Стокгольме. От хаоса и завихрений водных струй потока за порогом дома она оградила себя ажурным литьем оконных решеток и крепкими запорами.
 
***
     Вот несколько свидетельств, дополняющих портрет Веры Сагер. Сири Бесве, нанятая в конце 30-х годов в качестве секретаря Лео, стала позже компаньонкой Веры. Она рассказывает о неуравновешенности характера супруга Веры. Он мог отозваться о человеке с такой остроумной язвительностью, что окружающие предпочли бы оглохнуть, лишь бы не слышать его комментариев. Осознав, что заходит порой слишком далеко, Лео скрывался в охотничьем домике усадьбы Маргретехольм.
 
     Оба они любили пошутить. Один из ставших известными розыгрышей Веры было утверждение, что она — якобы двоюродная сестра американского актера Юля Бруннера. А на самом деле она просто подразнила кого-то из журналистов, а потом помалкивала вместо того, чтоб его опровергнуть.
 
     Вера мечтала стать оперной певецей. «Если бы я не вышла за тебя замуж, то стояла бы на оперной сцене», — говорила она Лео. А он отвечал, что оно, мол, и к лучшему. Когда Сири однажды вечером попросила Веру спеть, английский сеттер Карр в ужасе умчался на чердак.
 
     В общении, рассказывает Сири Бесве, ближе всех к ней был Сверкер Острем. Его принимали по-королевски в Маргретехольме, а в стокгольмском особняке Сагеров он чувствовал себя как дома. Посол Острем и госпожа Сагер говорили между собой только по-французки.
 
     Вера Сагер и Сверкер Острем вместе прогуливались, ходили в оперный театр, вместе обедали или пили чай у нее дома на протяжении тридцати лет. Ни один ужин, даже если их было всего двое, не обходился без меню, составленного Верой. Вина были первоклассными; виски подавалось, бывало, пятидесятилетней выдержки.
 
     Сверкер Острем редко видел Веру раздраженной или расстроенной. Она умела владеть собой, хотела быть привлекательной, хозяйкой своих приемов, внимательно прислушивалась к новостям дипломатических кругов, к которым была близка по происхождению и территориальному соседству. Несколько шагов от здания МИДа до дома Веры Сагер были, рассказывает Острем, путешествием во времени. Вера жила с утонченным изяществом в измерении, которое не имело ничего общего ни с дебатами в риксдаге, на другом берегу протока возле ее дома, ни с кричащими заголовками в ближайших газетных кварталах.
 
     Когда секретари МИДа Бохеман, Белфраге и Острем наносили визит Вере, ее информировали о перипетиях холодной войны и шведской политики нейтралитета. Она могла продемонстрировать понимание крайностей русской души. Возможно, ее проникновение в подполье Достоевского было глубже, чем она сама это осознавала. У нее было достаточно времени для раздумий и наблюдений, и она не замечала, что сырость подтачивала обои в покоях; ее мысли были далеко, с осужденными на смерть или утратившими интерес к жизни, с изгнанными из своих домов или церквей, с теми, кому Буковский, Марченко и Солженицын дали новую жизнь.
 
     Сверкер Острем описывает Веру Сагер как одну из последних светских дам. Она много путешествовала, много читала, каждый год жила в отеле Риц в Париже. Она привыкла вести себя подобающе: никаких отступлений, никаких чувств, выставленных напоказ, на публику. Она не была красивой, но это быстро забывалось при общении. У нее не было недостатка в искателях ее руки после смерти мужа; ей было тогда 53 года.
 
     Она с трудом переносила домохозяек, их пустую болтовню, как и сплетни о детях и слугах. Многое она находила жалким, смешным и банальным, если не собиралась исследовать это с какой-то особой точки зрения. Тематика Института внешней политики была ей ближе разговоров о детях. Она интересовалась нюансами политической игры и употреблением слов в разных языках не меньше, чем улучшением условий жизни человечества. Она была достаточно мудра, чтобы понимать, что не стоит переделывать облик мира; нужно искать тот главный стержень бытия, который не допускает ни румян, ни лести, тот, который иногда называют Богом.
 
     Она была далеко не ангелом. Позволяла себе резкости в выражениях и удивлялась, когда ей смели возражать. Иногда она старалась что-то заретушировать и сгладить, но не всегда замечала, что причиняла людям боль. Возможно, эта черта свойственна высшему классу.
 
     Слуга Альстерлунд подавал чай с печеньем по старым русским рецептам. Он ежедневно приносил газеты — шведскую, французскую и русскую. Он сидел и за рулем ее большой машины. Посетители ее дома рассказывают, как швейцар в сатиновом жилете открывал входную дверь и проходил вперед, указывая путь по дубовому паркету, открывал застекленные двери в большой вестибюль, где красные ковровые дорожки повторяли изгиб мраморной лестницы с превосходными решетками. Беседы велись в большом салоне, выходящем окнами на воды протока, а затем гостей приглашали в столовую с жемчужно-белыми стульями вдоль отделанных шелковым дамастом цвета красного вина стен.
 
     Когда слуга в черном сюртуке зимой и белом летом провозглашал «кушать подано», Вера грациозно, но решительно вставала и занимала то место, на котором она сидела всегда и где будет пребывать до тех пор, пока уже не сможет подняться. Очень редко она заходила на кухню, чтобы попросить повариху задержаться с обедом — то ли из-за возвышенного монолога Карла Фредрика Пальмшерны, то ли из-за того, что господина Острема задерживает его превосходительство министр Унден.
 
     В тот вечер, когда Вера Николаевна Сагер, в белом шелковом платье, принимала гостей в свое 90-летие шампанским, чаепитием с тортом и «Калинкой», в ее доме дрожали хрустальные люстры. Балалайкой виртуозно владел ее близкий друг Николай Цветнов, профессор-нейрохирург. Малый салон превратился в своего рода часовню, где настоятель эстонского православного прихода Николай Сююрсёёт вел благодарственную службу. Церковные песнопения объединили гостей в одно целое с хозяйкой и Тем, Кто помогает в нужде.
 
     Овдовев, Вера стала более общительной. Она совершала прогулки на машине со своим шофером, а по воскресеньям устраивала салоны с чаепитием для друзей. Ужинала она в большой столовой, где к ее прибору всегда полагалась жестко накрахмаленная и красиво сложенная салфетка. Слуга подавал красное и белое вино, а также шерри. Рюмочка водки с перцем к закуске была обязательной.
 
     По праздникам доставали скатерти из дамаста и берлинский сервиз из 800 предметов. На столах были вилки для устриц и омаров, фруктовые ножи и маленькие щипчики, осторожно сжимающие домик улитки (здесь любили французскую кухню), русские десертные тарелки с цветами ручной росписи, винные бокалы в строгом порядке: зеленые фужеры на высоких ножках, граненые бокалы для старого портвейна… Когда звенел колокольчик, слуги уже стояли наготове.
 
     Много лет адвокатом семьи Сагер был Сигурд Вальденстрём, ставший другом и советчиком. Его сын, адвокат Леннарт Вальденстрём, бывал в ее доме с детства и перенял управление делами Веры Сагер. Он считает, что она жила в своем собственном мире и почти не замечала, как изменялось окружение. За пару лет до смерти она упала, и после перелома шейки бедра за ней ухаживала в качестве медсестры Карин, тетя Леннарта Вальденстрёма. Тогда только в доме появился телевизор и микроволновая печка.
 
     Вере Сагер исполнилось бы сто лет в тот год, когда ее дом был готов в качестве резиденции премьер-министра страны. Возможно, она посмотрела бы на это событие тем же дружелюбно-отсутствующим взглядом, который можно уловить на фотографиях.
 
***
     Мне кажется, что я листаю старый альбом, в котором поблекшие от времени фотографии начинают понемногу приобретать окраску. Большинства снимков, однако, не хватает. Я вижу Веру в Маргретехольме в пору весеннего крика грачей, когда меж пахотных полей просыхают дороги, а кроны груш и яблонь усыпаны цветущим снегом. Слуга кладет почту на стол у самовара, а щекотливые вопросы решают в дальнем уголке сада. Сначала худая, а позже пополневшая, с широкими бедрами, Вера переживает по поводу грушевидной формы своей фигуры. Такой запомнила ее портниха, которая шила ей платья в начале 40-х годов.
 
     Мне видится спокойный, пресный быт, как перцем приправленный вспыльчивыми характерами обоих — Лео и Веры. Собаки и слуги всегда под рукой, есть кому дать распоряжения или на чей счет обменяться репликами. От избытка информации жители дома не страдали. Голоса, музыка, книги — всё подвергалось тщательному отбору; наплыв почты и напоминания, записанные в календаре, были скорее запланированными, чем ошеломительными. Предпочтение отдавалось скорее тишине и осторожности, чем вниманию к отчаянным протестам; скорее благовоспитанная приспособленность, чем эксцентричность, которую могут себе позволить состоятельные люди.
 
     Возвышенное философствование, судя по рассказам, вряд ли имело место. Не было и глубокомысленных рассуждений или сложных игр с переменой ролями вокруг проблем власти, происхождения, интеллекта или престижа, подобных салонным беседам Пруста. Скорее несмелые, на ощупь, беседы, в которых вдруг возникало неожиданное объяснение поведения русских, исправление искаженного смысла какого-то перевода, печальное осознание невозможности повлиять на ход событий и грусть по поводу того, сколь много дорогого сердцу утекло сквозь затворы жизненного потока.
 
     Вера не желала вникать в темные закоулки души. Она обожала маскарады игры, балеты, из чего вовсе не следует, что она путала правду с фальшью. Она могла воспринимать мир в апокалипсических терминах близкой катастрофы, но не возлагала на этот мир вину за собственные разочарования. И когда видела чужие страдания, вмешивалась. Перед ее мысленным взором стояли растерянные эмигранты, спланированное и осуществленное уничтожение целого класса, ее класса. Братья и сестры по несчастью разыскивали ее; в их глазах она была сказочной принцессой, получившей всё, что можно пожелать.
 
     В часовне кладбища у церкви св. Марии, где ютится приход Сергия Радонежского, жива память о Вере Сагер. Деревянная лестница ведет на антресоли, где оборудована библиотека. Прошлое и надежды на обновление России находятся тут во временном равновесии. Здесь висит стяг последнего русского царя, полотнище которого покрыто, как лицо, морщинами. Среди церковных икон есть и подаренные Верой.
 
     Здесь я встретился с Людмилой Ландезен, бежавшей из Ленинграда в Финляндию и дальше, в Швецию, в 1942 году. Теперь уже она ушла на пенсию из страхового концерна Folksam. (Умерла в 2003 году. — Прим. пер.) Людмила познакомилась с Верой в 1945 году, стала ее ближайшей подругой и каждую неделю приходила к ней на ужин.
 
     — У нее были такие красивые глаза! Она встречала меня, стоя наверху лестницы, красиво одетая, величественная — как в сказке. Мы сидели с ней друг против друга за длинным обеденным столом, и нам прислуживал Альстерлунд. Шнапс к селедке, вино к горячему блюду, а после ужина кофе, иногда и коньяк, подавались в будуаре.
 
     Подруги называли ее «Верочка», но такое обращение дозволялось только тем, кого она знала достаточно долго, не иначе. Она не никак не могла взять в толк, как другие справляются сами, без прислуги. Точно так же она не понимала, как кто-нибудь из слуг может от нее уйти, бросить ее.
 
     — Во время домашнего приема на свое девяностолетие Вера стояла перед священником, церковным хором и иконами в белом платье, всё вокруг было белым, и она сама, казалось, светилась, — рассказывала Людмила.
 
     Вера не находила нужным что-либо ремонтировать или улучшать в доме, где она жила десятилетия. Ничего не должно было меняться, даже меню; повариха по-прежнему пекла блины, которые подавались с лососевой икрой, готовила рыбу à la Walewska и котлеты по-киевски. Последний ремонт в доме был сделан в 1901 году, но только после ее смерти, когда всю мебель увезли на продажу с аукциона, выяснилась степень запущенности — как в брошенном аристократами дворце на невских берегах. Гардины и шелковые обои стали хрупкими, как паутина. Дом еще кое-как держался, а вот сваи подгнили. И всё-таки по праздникам дом возрождался, представая в былом величии и блеске.
 
     Услышав вдалеке голоса прислуги и скрип лифта для подъема блюд из кухни, Вера, наверное, не раз задавалась вопросом: как она сюда попала. И как на этой безутешной планете не удается создать свободных территорий, где не существовало бы никаких границ; значительная часть земли была недоступна из-за виз, паспортов, запретов или разрешений, которые невозможно было получить.
 
     Вера звонила Людмиле Ландезен ежедневно, просто чтобы услышать русскую речь. Она изо всех сил стремилась приглашать русских музыкантов и дирижеров. Когда она не ездила на остров Юргорден, чтоб полюбоваться весенними анемонами и подснежниками, то велела шоферу отвозить ее к Людмилиной сестре в деревню. От посещения этого простого русского дома в шведской провинции она получала такое же удовольствие, как и от бесед о политике и науке со своими высокоинтеллектуальными друзьями.
 
     — Она не была счастлива. Никогда ничего не требовала для себя лично, но и стеснялась попросить у мужа денег для своих нищих братьев — Саши в Париже и Коли в Копенгагене. Она никогда и нигде не жила в молодости подолгу. И постоянно тосковала по своим утерянным корням, которые ей так и не удалось найти, — говорила Людмила.
 
     В поместье Маргретехольм сохранялись кое-какие вещи, напоминавшие ей молодость: шифоньер из березы, хрустальные розетки для варенья, икона с лампадкой, кусты жимолости в саду. Или обычаи: охота в конце лета на вальдшнепов и перепелов, манера называть высокие волны на озере Вэттерн во время осенних штормов «азиатскими» за то, что ветер тогда налетал с востока. Унылая повседневность напоминала, быть может, заброшенную усадьбу, где почта годами скапливалась в прихожей, где пожелтевшие обои отклеились от сырости, и где не подстриженная еловая ограда угрожала разрастись до размеров леса.
 
     Вера говорила Людмиле, что когда она впервые увидела Лео, то решила: замуж за него или больше ни за кого. Лео же, когда они отмечали серебряную свадьбу, уверял: «Мне с тобой никогда не было скучно. Я не мог на тебя досыта насмотреться». Его характер, однако, по словам Людмилы, был крайне переменчив, чуть ли не мано-депрессивным.
 
     Как-то вечером, это было в 1948 году, принарядившись в лучший свой светлый весенний костюм, Лео показался в нем Вере, а потом уехал к друзьям играть в карты. Вера пошла на собрание в русский приход, откуда ее по телефону вызвали в лазарет св. Серафима. Как оказалось, Лео, как был с картами в руках, упал на пол замертво. А ведь до смерти мужа Вера ничего не знала о деньгах; в жизни не видела чековой книжки и не имела понятия о размерах их капитала.
 
     — Вера была скупой в мелочах, — рассказывала Людмила. — На все ее дни рождения приходили дипломаты, друзья, члены русского прихода. Каждый раз не хватало то чайных чашек, то тортов, хотя я говорила, что надо заказать «от души» в кондитерской НК или Мезон Пьер. Русские ведь никогда ничего не жалеют для гостей. Но Вера боялась тратить деньги. Она не могла забыть, как осталась в 1917 году в Стокгольме всего с пятью сотнями крон в руках и закрытой для нее навсегда родиной.
 
     Вот как можно было бы подытожить воспоминания Людмилы Ландезен о своей подруге: Вера умела сохранять присутствие духа и чувство ответственности при невзгодах, велела хоронить ее собак на отведенном и освященном участке поместья, смогла не только перенести операцию по поводу рака груди, но и четверть века прожить после удаления обеих, ей приходилось наблюдать за неудачно складывающейся жизнью братьев, она старалась заботливо и терпеливо помогать ближним, включая русскую колонию и православный приход — и всё это Вере удалось, благодаря силе ее воспитания, ее морали и ее религии.
 
     Проценты с капитала в 35 миллионов крон выплачиваются Фондом Веры Сагер на цели защиты прав человека в России, на поддержку русской культурной жизни в Швеции (переводы, музыка, искусство) и нуждающейся молодежи русского происхождения. В правление из четырех человек входят два представителя прихода преп. Сергия Радонежского, который по инициативе Веры Сагер откололся от Свято-Преображенского прихода. Приходу Сергия Радонежского она и завещала свое состояние. Особняк на улице Стрёмгатан, согласно завещанию Лео Сагера, отошел католическому приходу, который, в свою очередь, продал дом шведскому государству.
 
     По словам Людмилы, Вера сохраняла ясность ума почти до самой своей смерти в 1988 году. Она указала на платье, в котором ее должны были похоронить, выбрала пироги, которые должны были испечь к ее поминкам; погребение урны состоялось на кладбище деревни Мульше (Mullsjö). Ингвар Сван, слуга и шофер, сжег все письма и бумаги, вероятно, по ее приказанию.
 
***
     Особняк Сагеров так и остался, как был, закрытым по своему характеру. Рассвет притаился у эркера, как квартирный воришка, но внутрь ему не попасть. Дом, в котором есть где прятаться, где есть красивая винтовая лестница полированного дерева, где между комнатами ступеньки и каморки, мог бы идеально подходить для детских игр. Вот где раздолье — тут можно было бы потихоньку подкрадываться, съезжать по перилам, ползать под сводами подвала, слушать, приложив ухо к стене, как шумит вода в отопительных трубах, как бурлит поток Стрёммен за порогом. Но очень немногим детям довелось играть в доме Сагеров, и никто не пускал во дворе мыльных пузырей, так чтоб они поднимались выше глухой стены соседнего здания МИДа, наверх к свободе и к самоуничтожению.
 
     Прохладное достоинство дома номер 18 по улице Стрёмгатан делает его самым интересным «hotel particulier». Он запрятан под многими пластами истории, а его сваи вбиты в действительность, которую не так-то просто увидеть невооруженным глазом.
 
     В убранстве особняка, однако, восстановлено так много и так достоверно, что посетитель чувствует себя склоненным над картой, составленной из фрагментов памяти, обычаев и отклонений от них, верности долгу и страсти, высокомерия и утонченности, невыразимых словами потерь и чего-то еще, настолько противоречивого и фатального, что будит мысль и фантазию.
 
     И в дни, когда свет северного лета постепенно переходит в зимние сумерки, кажется, четче проступают контуры этой, каким-то странным образом остающейся неизвестной, семьи Сагер.
 
Пер Вестберг
 
По материалам сайта "Северный благовест"

[версия для печати]
 
  © 2004 – 2015 Educational Orthodox Society «Russia in colors» in Jerusalem
Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: ricolor1@gmail.com