«Слава Богу, теперь, кажется, все хорошо окончилось, по крайней мере на сей раз» - так писал шеф жандармов гр. Бенкендорф генерал губернатору Палену. Защитникам немецкого дворянства казалось, что опасность миновала, ибо крестьяне были напуганы карательными экспедициями и военными судами. Храбрый защитник крестьян еп. Иринарх был удален из Риги и действительные местные обстоятельства от царя, как носителя верховной власти в России, скрыты и замаскированы. Но вражду крестьян к немецкому дворянству события 1841 г. не уничтожили. Наоборот, вражда углубилась и расширилась. Деятельность еп. Иринарха вселила в сознание крестьян уверенность, что не все власть имущие смотрят на крестьян так, как на них смотрят помещики, что не все люди признают крестьян безгласным инвентарём помещиков, которые с этим инвентарём могут поступать так, как им угодно и эксплуатировать их так, как им, помещикам, угодно и сколько угодно. Если в действительности помещики обращались с крестьянами, как с инвентарём или с рабочей скотиной, и старались вселить в сознание крестьян уверенность, что они действительно орудие труда и рабочая скотина, и что из создавшегося для крестьян положения выхода нет, то заступки еп. Иринарха противоречили, как создавшемуся положению, так и искусственно созданной уверенности крестьян в том, что их положение безысходно.

Крестьяне поняли, что в среде высших сановников существуют люди, которые на забитого и порабощённого латыша-крестьянина смотрят, как на человека, и которые готовы безкорыстно бороться за права крестьян и за то, чтобы вырвать крестьян из под столь тяжёлого и давящего крестьян немецкого ига. В 1842 году в Ригу прибыл заместитель еп. Иринарха епископ Филарет. Еп. Филарет был тогда во цвете лет. Он был всесторонне образован (был до того ректором дух. Академии). Обладал он железной волей и неисчерпаемой энергией. Он относился ко всем людям, как высшим, так и низшим, одинаково просто и серьезно. В частной жизни он был строгим аскетом. Он знал о тяжких испытаниях Иринарха в Риге. Тем не менее он твердо занял ту же позицию, из которой местное дворянство выжило еп. Иринарха, т.е. еп. Филарет занял позицию защитника порабощённых и угнетаемых крестьян, латышей и эстов. Он, как ученый историк, имел ясное понятие о великой силе и значении немецкого дворянства не только в местной жизни, но и в деятельности служебного аппарата всей России. Несмотря на это, он, уповая на несокрушимость правды Божией, в качестве своего союзника в неизбежной борьбе избрал не сильных миpa сего, но слабых и загнанных страдальцев-крестьян. Как только еп. Филарет прибыл в Ригу, каждый день у его квартиры можно было встретить толпящихся просителей крестьян. Без латышей у дверей епископа начали появляться уже и эсты. Очевидцы пишут, что в приёмной епископа можно было встретить латышей и эстонцев. Там были и обобранные и искалеченные побоями и изнурённые непосильным трудом крестьяне. Иные корчились от боли и стонали, снимая свои одежды и показывая епископу свои кровавые раны. (См. «Записки» И. Страумита). Еп. Филарет был всем доступен, ко всем ласков и сердечен и всем он старался помочь. Многим он помогал тотчас по мере своих сил и разумения. Когда, напр., к еп. Филарету явилась горем убитая мать Страумита и сообщила ему, что её муж замучен в губернской тюрьме, т.е. пал жертвой «политики» Палена, то еп. Филарет старался ободрить её и словом и делом; он подарил ей 5 рублей на похороны мужа. Священник И. Поспелов пишет в своих «Воспоминаниях»: «к нему поступало очень много жалоб на обиды. Всем жалобам он давал законный ход. К жалобам он присовокуплял своё прошение в пользу пострадавших.» Когда же местные чисто немецкие учреждения и под немецким влиянием находившиеся русские учреждения не исполняли его просьб, то он эти прошения посылал в Петербург, стараясь заинтересовать Балтийскими делами государственные учреждения и русское общество. Своим упорством еп. Филарет достиг того, что сам царь, правительство, русское общество и пресса переменили свои взгляды на Балтийский вопрос. В Петербурге была учреждена особая «комиссия по Балтийским делам», а для выяснения местных условий присылались ревизоры. Ревизоры один за другим, а особенно товарищ министра внутр. дел Сенявин указывали правительству на ненормальные отношения, существовавшие между помещиками и крестьянами. Между прочим, Сенявин доносил, что крестьяне страшно страдают от экономического и морального гнёта помещиков и что крестьяне желают перейти в православие. Когда к обычным невзгодам крестьян в 1845 г. прибавились ужасы надвигающегося голода, ибо этот год был неурожайный, то крестьяне, напуганные карательными экспедициями 1841-го года, не обращались более за помощью к представителям местной власти, которая и без того очень внимательно и чутко следила за каждым шагом крестьян. Зародыши мятежа готовы были видеть местные администраторы не только в каждом требовании крестьян, но даже и в самом робком их прошении или просьбе. Из всех власть имущих лиц в Риге был только один человек, которому крестьяне могли разсказать все чистосердечно и открыто и на которого можно было надеяться, что он сделает всё возможное для крестьян, как здесь на месте, так перед высшей властью, — этот человек был епископ Филарет. Ему крестьяне доверяли также, как родному отцу. Чрезвычайная популярность еп. Филарета очень благоприятствовала делу православия в Прибалтике. И латыши и эсты толпились у дверей епископа и просили его принять их в православие. Это явление сильно напоминает времена первых веков существования христианства, ибо к истинному слуге Христа шли самые забитые, наиболее порабощенные и наибеднейшие люди. О размерах присоединения самую яркую картину дает статистика. В конце 1844 г. в ведомстве еп. Филарета было 25 приходов с 20686 прихожанами, а в 1848 г. было уже 98 приходов и 138416 прихожан.

Само собою понятно, что такая грандиозная волна, присоединений чрезвычайно взволновала местное дворянство, ибо в этом явлении можно было ясно заметить признаки того, что всемогуществу немцев в Прибалтике внезапно явилась серьёзная угроза. Когда латыши и эсты целыми массами начали уходить из лютеранства, то они тем самым ясно выражали свой протест против безсердечной и грозной власти своих поработителей, мучителей и давителей, т.е. против глубоко ненавидимых народом немцев. Как уже знаем, местная лютеранская церковь была вполне захвачена немцами и подвластна немецкому дворянству, а местные крестьяне смотрели на нее, как на дворянству услужливый орган. Свой выход из лютеранства латыши и эсты оправдывали также и тем, что они хотели хотя бы в своей религиозной жизни быть свободными от ужасной и невыносимой власти немцев; они хотели оградить свободу своей совести от ига немцев, они хотели быть независимыми, хотя в своей религиозной жизни.

Всегда и во всем сила местных немцев в нужные моменты выявлялась в строгой и хорошей организованности, т.е., немцы боролись один за всех и все за одного, как один человек. Как отлично организованная единица, немцы организованно выступали и против стремления латышей и эстов приобрести свободу своей совести, освободить свою духовную жизнь от власти немцев. Об этой эпохе яркие материалы собрали: Юрий Самарин, кн. Шаховской и священник Морошкин и Поспелов. Хотя для этих деятелей латыши и эсты были людьми чужой народности и людьми низшего сословия, но в трудах этих деятелей заметна симпатия к латышам и эстам и большое недовольство деятельностью немцев. В описиваемую эпоху в России еще существовало крепостное право. Правительство Николая I еще не хотело отменить крепостное право. Правда, русская интеллигенция мечтала об освобождении крестьян, но на деятельность правительства она тогда не могла влиять. Но когда представители этой интеллигенции, напр. Ю. Самарин, на месте познакомились с условиями жизни в Прибалтийском крае, они не могли молчать. С глубоким негодованием они писали о деятельности немцев и собирали материалы против немцев. Осуждая деятельность немцев, они тем не старались способствовать своей карьере. Наоборот, им приходилось сталкиваться из-за этого с неприятелями. Но они действовали, побуждаемые простым человеколюбием. Во всяком случае такие деятели, как Ю. Самарин, в своих поместьях в России не допускали таких поступков, какие они наблюдали в деятельности немцев в Прибалтийском крае. Ученый немец Ширрен в своем труде старался опровергнуть данные Ю. Самарина. Но труд Ширрена был убедителен только для немцев, ибо, как местный немец, он не мог быть объективен. В его труде больше злобы и пафоса, чем объективности. Кто из них был наиболее заинтересован в данном вопросе: русский помещик, интеллигент и чиновник Самарин, или местный немец Ширрен? Те старики латыши, которые хорошо помнят «эпоху повинностей», и те, которые знают об этой эпохе со слов своих отцов и дедов, все они подтверждают правильность материалов, фактов и описаний, оставленных Ю. Самарином, кн. Шаховским, Морошкиным и Поспеловым. Почему И. Страумит должен был издать свои «Записки» в России и писать их на русском языке? Почему местная немецкая цензура преследовала труды Страумита? Правда колола в глаза немцам. Свящ. Морошкин в своем труде приводит следующий отрывок из одного документа 40-х годов, который хранился в архиве Синода со времен обер-прокурора гр. Протасова: «Первая волна перехода местных крестьян из лютеранства в православие застигла врасплох господ балтийцев; теперь они начинают приходить в себя, в их среде началась кипучая работа; все пружинки и все страсти их пущены в ход, их перья скрипят, и уста их, изрыгают хулу. Всех их захватило энергичное желание, — с одной стороны запугать правительство возможным мятежом, с другой стороны, — напугать крестьян возвращением времен карательных экспедиций.» Все немцы как бы сговорились, что всем им без исключения надо ринуться в борьбу против нового и немцам опасного движения крестьян в православие. Все бароны, все пасторы, управляющие имениями, торговцы, горожане и вообще все немцы должны поднять против православия администрацию, начиная от простого полицейского солдата до самого министра. В случае необходимости надо идти до наследника и даже до самого царя.

Не надо брезговать никакими средствами, но надо просить, запугивать, давать взятки и пускать в ход, как тайную, так и явную клевету. Неудобные для немцев распоряжения правительства не следует исполнять. Наконец, по отношению к крестьянам надо систематически пускать в ход террор. Порка, тюрьма, ссылка и даже смертная казнь должны быть орудиями этого террора.

Чтобы во время остановить переход латышей в православие, необходимо пользоваться всеми средствами. Многое из приведенной программы деятельности немцев было пущено уже во времена еп. Иринарха. Во время правления еп. Филарета (1842.—1848. г.) программа эта исполнялась полностью. Во главе борцов против православия стояло дворянство. В руках дворянства находились все нити власти над крестьянами, будь то экономическая, будь судебная и проч. Всю полноту власти и влияния они направили против православных и чающих православия крестьян. Православным они отказывались сдавать в аренду землю, гнали их из насиженных усадеб, в которых жили, работали их отцы, деды и прадеды. К числу выгнанных из насиженной усадьбы относится и дед нынешнего архиепископа Иоанна. С православных брали в повышенном размере подати и на них налагали самые большие повинности. На издевательство похоже то, что от православных требовали повинности и подати в пользу лютеранских пасторов. В случаях неурожая или голода православные не получали от помещика никакой помощи или послабления. На оборот, в таких случаях к ним еще придирались и требовали от них долги прежних лет. Православные должники обычно на просьбу продлить долг получали ответ: «можно бы подождать, если бы ты не был православный». Просьбы же тех, кто отказывались от православия, улаживались немедленно. Плети и палки чаще всего находили спины православных. Ни на какие должности в имениях помещики православных не назначали. Вступать в брак можно было только с разрешения помещика. И в данном случае помещики пользовались возможностью унизить и осмеять православных.

Во время рекрутских наборов помещики норовили в первую голову сыновей православных сдавать на «русскую службу», приговаривая: «идите и ближе познакомьтесь с «русской» верой.» Над православными издевались, как сами помещики, так и их ближайшие слуги и их сподручные.

Все суды находились под надзором помещиков. Естественно, что суды, как высшие, так и низшие действовали в духе, враждебном православию.

Чиновники местной администрации почти все происходили или из среды местного дворянства или из среды дворянству преданных немцев. В 1846 году во всей Лифляндии было только шесть православных чиновников, но все остальные были немцы, строгие исполнители дворянской программы. Один из официальных ревизоров местной жизни пишет следующее: «Все возникшие дела крайне серьезного и политического характера, доказывают всякого рода притеснения, чинимые православным крестьянам со стороны власть имущих баронов-лютеран. Означенные лица не только не остановились перед нарушением обрядов и форм судопроизводства, но и перед превышением власти, и рядом энергических, быстрых и последовательных мер старались всеми силами закрепить все незаконно сделанное» (См. кн. С. Шаховской Материалы для истории Прибалт, края, т. III, стр. 72). Вполне понятно, что в актах и документах не могут быть отмечены все случаи незаконных действий баронов и притеснений православных. Среди забитых и запуганных крестьян мало было таких героев, которые осмеливались перед судом или администрацией выступать против баронов. Весь режим баронов ведь состоял из безпрерывных притеснений.

Притеснения терпели не только крестьяне, но и те представители православного духовенства, которым поручено было произвести присоединение крестьян. Священников всюду сопровождали и надзирали враждебные православию представители немецкой власти. Уже присутствие этих представителей власти терроризировало крестьян. Инцемский крестьянин Г. Зос был арестован за то, что он якобы старался уговорить крестьян принять православие. Его три недели продержали в рижской тюрьме. Ему сбрили голову и как преступника, его заковали в кандалы. Хотя его преступление не было доказано, но все же Трейденский приходской суд ему присудил 60 палок, причем судьи издевались над ним: «если уж ты принял русскую веру, то прими и русское наказание.» После приведения в исполнение судебного приговора, этот крестьянин заболел, но тем не менее, никто не заботился об его голодающей семье. Помещик Менгден предал суду одного своего крестьянина только за то, что тот говорил с крестьянами о православии. Немецкие учреждения не могли скрыть факта о том, что один Калнмуйжский крестьянин из-за православия был своим помещиком избит до смерти.

При таких обстоятельствах надо считать героями тех крестьян, которые о своём желании принять православие заявляли в присутствии немца-чиновника. О своих злоключениях в Мариенбурге сообщал еп. Филарету священник Михайлов. Барон Фитингоф оказывается его грубо выругал и всячески препятствовал производить запись крестьян, желающих принять православие, благодаря чему свящ. Михайлов принужден был уехать из Мариенбурга преждевременно, не закончив исполнения своего дела. Для производства записи в православие крестьян помещики нарочно назначали такие места, которые находились далеко от местностей, заселенных православными. Прежде, чем отправиться на место записи, крестьяне должны были получить от помещика особый билет Если одна партия отправилась к месту записи, то другая могла получить означенный билет только тогда, когда первая вернулась. Разные неприятности ожидали крестьян и по пути к месту записи. Местные власти всячески придирались к ним и не брезговали пускать в ход замучивание, клевету и даже порку. Епископ Филарет писал: «Достойно удивления долготерпение невинных страдальцев. Сам Господь Бог укрепляет их силы против фанатизма и безчеловечной ненависти гонителей.» Для производства записи помещики отводили совсем неподходящие помещения как напр. корчмы, кузницы, и даже сараи. В присутствии немца-чиновника крестьянин должен был устно произнести следующую официальную форму: «Я ....... уезда ....... имения .......... прихода ......... усадьбы крестьянин ......... после двукратного устного увещевания, заявляю, что от всего сердца и души желаю перейти из лютеранства в православие. Переходя в православие, я не требую и не ожидаю от правительства никаких мирских благ, а от помещика не жду послаблений, но перехожу в православие только для спасения своей души. После присоединения обещаюсь также, как до сих пор, безпрекословно подчиняться законным властям, а также служить и работать для своего помещика. Обязуюсь и свято клянусь исполнять это обещание, ибо в случае неисполнения мне грозит строгое, наказание. Богослужение желаю слушать на латышском языке, который я знаю. В удостоверение сказанного подписиваюсь ............. или собственноручно ставлю три креста. «Сие удостоверение принял .........в присутствии чиновника ..........». Как старики, так и молодые эту формулу должны были выучить наизусть. Если кто из присоединения чающих начинал запинаться или ошибаться, то чиновник такого гнал прочь. Прогоняемому давали срок, по истечении которого он мог снова явиться. Само собою понятно, что враги православия старались использовать помянутый срок на отговоры от принятия православия, не стесняясь средствами увещевания. После приписки крестьянам давался шестимесячный срок до окончательного присоединения. Эти шесть месяцев для крестьянина были временем искушения, а иногда даже пыток и унижений. Как помещики, так и пасторы прилагали все старания для того, чтобы вернуть крестьян в лютеранство. Угрозы, издевательство и пытки пускались в ход в случаях, если крестьяне упорствовали. Те, кто стойко выдерживали искус и не отказывались от присоединения, должны были в назначенное время явиться в указанные властями места, где священник совершал обряд присоединения.

Православных церквей в Лифляндии было очень мало. Поэтому обряд присоединения приходилось совершать в случайных помещениях, какие православию враждебные немцы отводили. Обряд присоединения и даже богослужения священники поневоле должны были часто совершать в самых неподходящих помещениях: в корчмах, кузницах и даже в пустых конюшнях (!). Это уже было настоящее издевательство над православием и православными. И такое издевательство священники должны были терпеть и безпрекословно переносить, ибо у помещиков не оказывалось(?) других, более подходящих, свободных помещений. Если кто из крестьян отводил для богослужения свои помещения, то помещики выгоняли таких крестьян из усадеб, ибо все усадьбы по закону принадлежали помещикам. Кн. Шаховской в своей книге указывает случаи, когда помещики гнали из усадеб крестьян только потому, что крестьяне позволяли ночевать священникам в своих избах в тех случаях, когда священники объезжали приходы и пункты производства записей и присоединений.

Зависящие от помещиков лютеранские пасторы также вступили в ожесточенную борьбу с православием и в пылу борьбы допускали такие приёмы, над которыми можно только подивиться. Как с церковной кафедры, так и в обществе они поносили православие, не избегая даже сквернословия. Православие они называли: «верой сатаны», «собачьей верой» и верой некультурных людей. Они говорили: «Русский Бог глупее кошки, ибо во время пожара кошка выскочит из горящего дома, а русский Бог сгорит.» «Русские не молятся, а колдуют». «Русские в церкви бодаются, как быки». «У русских и птица Бог». «Если бы у Христа отрубили голову топором, то русские поклонялись бы и топору». «Допускать к св. Причащению детей, как-то делают русские, означало бы то же, что давать св. Дары собакам». 8 сент. 1846 года Роденпойский пастор Вальтер подозвал в кирхе к себе крестьянина Бедриня и сказал: «Я слыхал, что ты ходил в русскую мызу приписываться в православие. Разве ты не знаешь того, что честные люди не принимают православие; в православие переходят только дураки, негодяи и свиньи. Пусть переходят те, кто свиньи.» После этого пастор подошел к Бедриню, царапал его лицо, приговаривая: «так русские мажут елеем.» Некоторые пасторы уверяли народ в том, что русская вера поганая вера и что переходящие в православие продают сатане свои души и души своих детей. Венденский пастор грозил предать проклятию всех православных. Многие пасторы не оставляли в покое даже покойников. У православных не было еще своего отдельного кладбища. Православных покойников надо было хоронить на лютеранских кладбищах, а разрешение на то надо было получить у пастора. Лаздонский пастор так ответил родным Прауленского крестьянина, прозванного «Lielais Kalps»: «хороните свою падаль у черта в болоте.» Родные этого крестьянина похоронили его рядом с кладбищем в лесу. Над его могилой насыпали курган и говорили, что под курганом покоится прах первого православного в Лаздонском приходе. Впоследствии, когда явилась необходимость расширить Лаздонское лютеранское кладбище, участок с упомянутым курганом был присоединен к кладбищу, причем новый пастор, вероятно не знал, кто покоится под курганом. В материалах кн. Шаховского приводится случай, когда поругание коснулось не главаря православных, но праха покойного ребенка, с целью поиздеваться над родителями и родными покойника. Когда к тому же Лаздонскому пастору обращались православные за выписями из метрических книг, то он всегда отвечал: «Я вам никаких выписей не выдам, ибо в мои книги я не записываю ни скотов, ни язычников.»

Священник Меньшиков, один из деятелей описываемой эпохи, писал епископу Филарету следующее: «разные бедствия ожидают всех тех, кто переходит в православие.» В ту эпоху, когда помещики смотрели на крестьян, как на свой инвентарь, крестьяне-лютеране были такими же пасынками судьбы, как и их братья православные. Когда Прауленский помещик выменял одну усадьбу за пару породистых ляговых собак, то это означало переход в руки нового владельца не только участка усадьбы, но и крестьян, живущих в данной усадьбе. Несчастные пасынки судьбы, которых меняли на псов! Правда, крестьянин мог отказаться от усадьбы, но перейти в другую волость, без разрешения своего помещика, он не смел. Один выход для отказавшегося от усадьбы был: продать свой инвентарь и наняться рабочим у зажиточного крестьянина. Те из крестьян, кто переходили в православие, свое уже и так тяжелое положение еще более усугубляли. Для них обыкновенно грозные господа стали еще грознее и суровее. Помещики объясняли переход в православие желанием крестьян получить от русского правительства материальных выгод. Смешно прибегать к таким объяснениям, ибо крестьяне в присутствии немецкого должностного лица давали подписки в том, что принимая православие, они не ждут от правительства никаких выгод, а готовы подчиняться местным законам и властям. Политическая дальновидность у темной крестьянской массы не могла быть. Можно ли допустить ту мысль, что вся та масса крестьян, которая давала подписку, сознательно и хитро лгала. Подписка и обязательство равны присяге. Неужели несколько десятков тысяч латышей и эстов были сознательными клятвопреступниками. Что немецкое дворянство, приравнивавшее крестьян рабочей скотине, додумалось до того, что считало всех перешедших в православие крестьян сознательными клятвопреступниками, это еще можно понять и объяснить, зная точку зрения немцев на данный вопрос, но никак нельзя объяснить и понять тех латышей интеллигентов, которые верят немецкой басне о латышах и эстах клятвопреступниках. Неужели национальная гордость позволяет им наравне с немцами считать десятки тысяч своих сородичей ясными лгунами и клятвопреступниками. Возбужденные боязнью потери своих привилегий, немцы-дворяне легко могли обвинять народ. Скряга дрожит при потере даже одного сантима. Немцы видали, что перешедшие в православие, уходят в делах веры из подчинения им. Естественно, что они сильно волновались. Но если латыши-интеллигенты верят до сих пор этим немецким басням, это недопустимо и ничем нельзя объяснить. Не за мирскими выгодами гнались православные латыши, но они в новой вере чаяли найти успокоение своей души. События 1841 года, карательные экспедиции, тюрьмы и истязания у позорных столбов на черных скамьях — все это латышам ясно указывало на то, что переход в православие не только не принесет какие-либо мирские выгоды, но, наоборот, приносит им на каждом шагу только лишения и ужасы. Подписку латыши и эсты давали честно и правдиво, ибо они это делали только из-за духовных побуждений и чаяний. Среди этих духовных побуждений главное место занимало желание: освободить свою совесть от немецкого ига в духовном отношении, самим организовать свою духовную жизнь и приобрести самоопределение в вопросах свободы совести. Все это ничуть не противоречило данной подписке, которая равнялась присяге. Те храбрецы и смельчаки крестьяне, которые переходили в православие, из-за одного луча духовной свободы готовы были терпеть все: и ужасы карательных экспедиций, и тюрьмы, и пытки, и унижения, и насмешки, и лишения повинности, и налоги, и потери насиженных усадеб, и все то, что им предстояло перетерпеть.

Епископы Иринарх и Филарет правильно поняли и глубоко вдумались в духовные чаяния и стремления народа. Они охотно шли навстречу чаяниям народа. Только этим можно объяснить поразительные результаты их миссионерской деятельности. Еп. Филарет продолжал выполнение начатой еп. Иринархом работы. В самом начале своей деятельности еп. Филарет открыто и смело для тех времен объявил: духовное руководство надо передать в руки таких священников и учителей, которые происходят из среды самых латышей. Неожидан и нов для латышей был этот лозунг. Даже во время знаменитого шведского правления никто с таким лозунгом не выступал. Для привыкших к неограниченному властвованию немцев, этот лозунг был неприемлем. Призыв латышей и эстов к духовной самодеятельности немцы поняли как призыв к мятежу, цель которого уничтожить существующее положение. Само собою понятно, что немцы делали все для того, чтобы очернить в глазах царя епископов Иринарха и Филарета, как зачинщиков мятежа, а их лозунг объявили мятежным, ибо он противоречит существующему порядку. Такие тяжелые обвинения еп. Филарета не испугали. Он энергично начал проводить в жизнь объявленный лозунг. В среде новоприсоединенных он нашел двух достойных кандидатов и скоро их посвятил в священнический сан. Якова Михайлова (из Пебальга) он назначил настоятелем латышского прихода в Риге, а Давида Балода (из Мадлена, бывшего популярного проповедника гернгутеров) — назначил в Лаудонский приход. Уже 600 лет латыши терпели постепенно увеличивающееся и тяжело давящее их иго немецкого владычества. И вот в то время, когда немецкое иго стало особенно невыносимо, когда немцы стали особенно деятельны и чутки, когда с особой суровостью они старались подавить каждое, самое ничтожное стремление латышей высвободиться из ярма, когда латыши были уже близки к отчаянию и готовы были убедиться, что нет на свете такой силы или власти, которая отозвалась бы на их стоны и дала бы им хоть малейшую надежду на самую ограниченную свободу, в это самое время еп. Филарет объявил свой лозунг: «латышей должны обслуживать латыши священники и учителя». Этот лозунг удивил и обрадовал латышей. То, что епископ начал организовывать чисто латышские приходы и посвящать в сан священника латышей, показало, что латыши, наконец, получили возможность на деле в области духовной жизни действовать сами, независимо от немцев. Так как эту возможность им предоставил православный епископ, то они быстро и горячо начали целыми массами переходить в православие. Движение приняло такой характер, какой присущ обыкновенно только религиозным народным движениям. Народ не считался более с противодействием и насилиями со стороны немцев, но массами переходили в православие. Народ не обращал больше внимания на насмешки, угрозы и приведение угроз в исполнение. Немцы тоже поняли, что для них наступила серьезная пора, что народное течение прорвало дорогу к свободе. Поэтому немцы приложили все усилия и старания к тому, чтобы остановить народное течение. Они пустили в ход отчасти те же приёмы что и в 1841 году. Немец, генерал-губернатор Пален послал царю обширный доклад, в котором переход латышей в православие освещал, как революционное движение. Это движение будто бы является угрозой, как для лютеранской церкви, так и для местного дворянства, которому особенно угрожает возникновение крестьянского бунта (Кн. Шаховской. Сборник материалов, том III, стр. 508). Но эта денунциация Палена провалилась. Мы уже знаем, что в 1841 году влиятельным Прибалтийским немцам в Петербурге удалось достичь удаления еп. Иринарха из Риги и получить разрешение пустить в ход карательные экспедиции. Мы знаем также, что еп. Иринарха в Петербурге оправдали, ибо ему удалось доказать свою невинность и убедить правительство, что местные немецкие власти несправедливо относятся к крестьянам. Этим местные немецкие власти были опорочены перед высшей властью. В том же духе более энергично действовал еп. Филарет, и имел успех. Еп. Филарет добился того, что правительство несколько раз присылало ревизоров, которые доносили правительству, что в донесениях немцев нет объективности и что эти донесения часто имеют задачу сознательно вводить правительство в заблуждение.

Когда епископ Филарет узнал о новом доносе Палена, он немедленно и упорно начал осведомлять высшую власть об истинном положении дел и обстоятельств в Прибалтийском крае. Епископ Филарет писал: «Уже больше полгода прошло, как изо дня в день трезвонятъ, что местные крестьяне готовятся к восстанию, или что восстание уже началось. Но милосердный Бог хранит в среде крестьян такой глубокий мир, что надо удивляться, как в таком краю, где свирепствуют ужасы голода, может быть такой мир. Если это не является доказательством того, как враги православия, из желания вредить ему, пользуются неправдой, то какие же еще нужны факты и доказательства? По моему глубокому убеждению настала пора предать суду тех, кто при помощи неправильных данных вводят в заблуждение высшую власть.» Хотя Пален суду не был предан, но пост генерал-губернатора он принужден был оставить. Потерпев неудачи в Петербурге, немцы еще раз испробовали местные средства. «Страдания местных крестьян, — писал еп. Филарет, становятся чрезмерными. Сами следователи говорят, что проступки, из-за которых сажают в тюрьмы крестьян, ничтожны, но немцы однако только тем и занимаются, что невинных ловят, как какую-нибудь дичь. Православным под властью немцев живется не лучше, чем христианам первых веков под властью язычников. Надо удивляться твердости этих мучеников. Теперь еще они смиренно идут в немецкие суды, как овцы на заклание. Но когда окончится это кровопролитие, это испытание человеческого терпения? Все средства пускаются в ход, чтобы задержать и искоренить в крестьянах стремление к православию(*Из докладов Филарета от 20. VI, 27. IX и XII 1845 г.). Заместитель Палена, ген.-губернатор Головин, ознакомившись с местными обстоятельствами, в своем годовом отчете писал: «Строго охраняя свою немецкую национальность, местные помещики хотели бы, чтобы Прибалтийский край носил немецкий характер. Привыкшие испокон веков смотреть на своих крестьян, как на свою полную собственность, они стараются изобразить переход крестьян в православие восстанием и даже бунтом против существующего строя. И действительно, если порвется та духовная связь, которая еще теперь связывает помещиков с местными жителями, то немцы, которые составляют только 1/13 часть местного населения, попадут на положение изолированных и ненавидимых, чужих пришельцев. Такая перемена могла бы иметь чрезвычайное значение для жизни Прибалтийского края. Препятствуя переходу крестьян в православие, местные немецкие власти делали больше того, что разрешается законами. Использованы все средства. Но это движение имеет глубокие корни. Здесь с одной стороны проявляется стремление помещиков удержать в полном рабстве местных жителей, но с другой — глубокая ненависть местных жителей против господ, потомков суровых завоевателей края, и стремление порвать духовную связь с ними, в надежде освободиться таким образом от власти пришельцев. Так как все органы правления находятся в руках помещиков, то они поддерживают только интересы немцев и закрывают пути, по которым жалобы местных о неправдах и обидах могли бы дойти до высшей власти. Подавленные латыши и эсты надеются в лице православного духовенства найти себе защитников против обид со стороны немцев. Немецкое духовенство относится к латышам и эстам так же, как и помещики. В этих обстоятельствах надо искать причины того, почему местные жители стремятся переменить веру. Никакой агитации здесь нет места. Никакие агитаторы не могут вызывать такое упорное движение.» Исходя из таких взглядов, ген.-губ. Головин не препятствовал переходу латышей и эстов в православие, но он также не вступал активно в борьбу с преследователями православия — немцами, ибо он считался с огромной силой немцев в Прибалтике, а особенно с их большим весом при дворе. Немцы не стеснялись при Головине обращаться с крестьянами сурово и несправедливо. Немцам даже удавалось иногда, при помощи своих придворных, находить поддержку в Петербурге. Еп. Филарет, как был, так и остался главным вождем в борьбе против немцев и его положение и при Головине было чрезвычайно трудное и тяжелое.

Несмотря на противодействия немецких властей, крестьяне латыши и эсты большими массами начали переходить в православие. Надо было заново организовать большое число приходов и снабжать их священниками и псаломщиками, знающими латышский и эстонский язык. Но интеллигентных сил ни у латышей, ни у эстов в то время почти не было, ибо местные немецкие власти сознательно держали народ в духовной тьме, подавляя в народе каждое духовное самостоятельное явление и закрывая пути, по которым народ мог бы добраться до духовного света и до начинаний культурной самодеятельности. Наперекор этой немецкой системе еп. Филарет выставил ясное требование: латышские и эстонские приходы необходимо снабдить священниками и учителями из среды самих латышей и эстов и для приготовления этих священников и псаломщиков необходимо учредить соответствующие школы.

Культурную самодеятельность латышей и эстов еп. Филарет признавал таким правом этих народов, осуществление которого не только необходимо разрешить, но и правительство и церковь должны всеми средствами это право поддерживать. Выставив требование, еп. Филарет, с ему свойственной энергией и упорством, принялся за реализацию своего требования. 11 февраля 1846 года он добился того, что император Николай I утвердил решение Синода об учреждении в Риге духовной семинарии. С 1 сентября 1847 года в Риге начало свою деятельность «Латышско-эстонское духовное училище», задача которого была в течение четырех лет приготовить детей латышей и эстов к поступлению в духовную семинарию. Действительно, спустя четыре года, в 1851 году в Риге образовалась Рижская духовная семинария. Еп. Филарет принял во внимание и то, что латыши и эсты крайне бедны. Поэтому он добился и того, что при духовном училище и семинарии были учреждены специальные стипендии для детей латышей и эстов. Благодаря этому, дети самых бедных родителей получили возможность поступать в указанные учебные заведения и по окончании таковых стать в качестве священников и псаломщиков руководителями своего народа. Надо отметить, что окончившие духовную семинарию имели возможность поступать на гражданскую службу. Двери Российских высших учебных заведений были открыты и для семинаристов, ибо они могли, по окончании семинарии, поступать в духовн. Академии и в Университеты, по окончании курса которых могли вернуться на родину, как культурные работники с высшим образованием. Определённо необходимо отметить, что за время существования Рижской дух. семинарии она дала возможность нескольким сотням беднейших латышей и эстов получить образование и затем быть в среде своего народа носителями культуры. Кто из руководящих и власть имущих немцев в течении 600 лет их владычества, без опаски и дурных для себя наследствий, посмел выставить принцип: духовное руководство латышами надо отдать в руки самих латышей? Во время владычества немцев проведение такого принципа было немыслимо. Епископу Филарету принадлежит та честь, что он провозгласил этот принцип и первый приступил к его реализации. Кроме того Рижская духовная семинария является первым таким средне-учебным заведением в Латвии, цель которого обучать и воспитывать сыновей латышей, которые по окончании курса семинарии могли бы работать в среде своего народа, а то и поступать в Российские учебн. заведения. Чтобы яснее понять и оценить значение еп. Филарета, надо принять во внимание те обстоятельства, при каких он действовал и выступал со своими принципами. Как мы уже знаем, 40-вые годы прошлого столетия относятся к той эпохе, когда местное немецкое дворянство особенно тяжело давило и мучило крестьян-латышей, (в особенности в Лифляндии), когда в России царствовал суровый Николай I, при дворе которого огромную роль играли местные немцы, когда Российская интеллигенция стонала под властью безжалостного шефа жандармов гр. Бенкендорфа, когда было рискованно даже говорить о правах и интересах крестьян. Когда в 1842 г. еп Филарет приехал в Ригу, он слыхал здесь о карательных экспедициях и военных судах. Однако у еп. Филарета было достаточно смелости и мужества выступать со своими либеральными принципами и идеями. В эпоху зарождения латышской и эстонской национальной интеллигенции он сыграл громадную роль, о которой никак нельзя умолчать.

Основанную еписк. Филаретом «латышско-эстонскую школу» в Риге, немецкие круги встретили с глубокой враждой и её развитию старались всячески препятствовать. Когда еп. Филарет обратился к местным немецким учреждениям с просьбой рекомендовать названной школе воспитанников, то почти отовсюду он получил уведомления, что крестьяне не желают (?) отдавать своих детей в эту школу, а одно учреждение сообщало ему, что одни родители желали бы отдать своего сына, но что он, к сожалению, калека. Немцы старались убедить крестьян, что школа еп. Филарета не что иное, как школа кантонистов, и что отданных в эту школу правительство (казна) возьмёт в свою собственность. Однако самъ еп. Филарет нашел воспитанников для своей «школы», и 1 сентября 1847 г. его школа начала свои занятия.

Открытие помянутой «школы» все же не сразу предотвратило недостаток кандидатов священства. Курс обучения в дух. училище и семинарии длится долго (10 лет), а кандидаты на места учителей и священников нужны были сейчас. Среди латышей еп. Филарет мог найти только двух кандидатов священства: Якова Михайлова и Давида Балода, которые сколько-нибудь были подготовлены для принятия священства. Сознавая это, еп. Филарет уже в 1843 году добился того, что в Псковской дух. семинарии начали преподавать латышский язык тем воспитанникам, которые желали получить места священников в пределах Латвии. Кроме того, он несколько раз обращался к Российским дух. Академиям с просьбой присылать в Латвию своих воспитанников. Все же его идеал был: дать латышским приходам учителей и священников латышей, которые полностью владели бы латышским языком и, как знающее и понимающие народ и его жизнь, могли бы войти в жизнь народа, как «свои» (см. рапорт еп. Филарета Синоду). Однако временно надо было довольствоваться русскими священниками-пришельцами. Хотя этим пришельцам надо было работать среди чужого им народа и латышским языком они владели недостаточно, тем не менее они своей непривычной для народа простотою (на своих лютеранских пасторов народ, как мы знаем, привык смотреть как на заносчивых немцев-бар) и благожелательною сердечностью приобрели в народе полное доверие. Каждый из этих священников старался быть для народа таким же защитником и заступником, каким в Риге для них был еп. Филарет.

Читая донесения священников еп. Филарету, невольно удивляешься той сердечности, благожелательности и участию к горю и заботам чужого для них народа и той самоотверженности, с какой они бросались в борьбу против эксплуататоров латышей — немцев. Всем священникам, как защитникам крестьян, приходилось выступать в тогдашних немецких судах. Все они вместе с православными крестьянами переносили грубые издевательства и насмешки немцев, и все же оставались на своих постах и упорно исполняли свои обязанности.

Чрезвычайные затруднения еп. Филарету надо было преодолевать в связи с устройством церквей. Новых приходов надо было открывать много, но средств на устройство церквей не хватало. Новоприсоединенные латыши были так бедны, что от них никаких средств нельзя было получить и ожидать. Бюджет Синода и епархии не мог единовременно уделить достаточно средств на постройку сразу свыше 50-ти церквей. Необходимо было временно довольствоваться случайными помещениями. В тех местах, где не было казенных помещений, надо было обращаться с просьбой к немецким властям, которые находились в руках непримиримых врагов православия — немецких дворян. В документах отмечено несколько случаев, когда местные власть имущие немцы категорически отказывались отводить помещения для православного богослужения; в таких случаях приходилось совершать богослужение под открытым небом. Обычное явление было, когда помещики отводили для богослужения помещения совсем не отвечающие назначению, напр., корчмы, кузницы, негодные для пользования старые сараи и даже помещения для хранения корма скота, на скотном дворе. Народ возмущался по поводу такого издевательства и от поколения к поколению в народе переходила вражда к надругателям веры. Теперь нам трудно себе представить как бедна была утварь и оборудование в таких «храмах». Только в некоторых местах еп. Филарету удавалось взяться за постройку церквей, но и там он должен был сталкиваться с препятствиями: местные власти отказывались давать удобные участки земли для постройки церквей, .или указывали участки в неприемлемых и в малонаселенных местах, отстоящих далеко от больших дорог и центров, а иногда просто среди лесов и болот. Место для постройки церкви можно было получить после упорной борьбы. Также трудно было получить, участок для православного кладбища. Когда в некоторых местах крестьяне отказывались от кладбища, указанного в болотистом месте, то над ними смеялись: «Там ведь вам будет легче рыть могилы и ложе для вашей падали будет мягче.» Напр. в Руене православное кладбище было указано на таком низменном месте, где _весной и осенью, выкопав могилу только в два фута глубины, натыкались на воду и вода наполняла могилу. Покойников опускали прямо в воду. Во время половодья вода покрывала все кладбище и вымывала покойников на поверхность. Собаки и вороны тогда конкурировали над раздиранием покойников. Известен случай, когда свинья волочила по пастбищу тело покойного ребенка. Положение тех православных, которым местный помещик не указывал участка для кладбища, было еще ужасней. Свящ Меньшиков доносил еп. Филарету, что в Поцеме крестьянка Е. Михельсон четыре недели (2—29 декабря) обходила местные власти и просила разрешить ей похоронить тельце её 41/2 месячного ребенка на единственном местном лютеранском кладбище. Разрешение она не получила, потому что она была православная. Над ней сжалились возчики дров, которые взяли покойника в Лемзаль и похоронили его там на православном кладбище. Видя такие поступки немцев, крестьяне разсуждали: они вероятно чуют конец своей власти и потому, как мухи осенью становятся более злыми; о том, что власть наших бар близится к концу, свидетельствует их постоянно увеличивающееся высокомерие.

Еп. Филарет уделял очень серьезное внимание народным школам. Уже в самом начале своей деятельности в Риге он выставил требование, чтобы у каждой церкви была бы основана приходская школа. Благодаря инициативе еп. Филарета правительство в 1845 году создало особую комиссию, в которую вошли: еп. Филарет, генерал губернатор и товарищ министра внутр. дел Сенявин. Задачи комиссии были следующие: 1) наметить приходы, 2) найти и отвести участки для постройки церквей и молитвенных домов и 3) наметить план устройства школ. Результаты деятельности этой комиссии скоро сказались, ибо на основании её докладов правительству, начиная с 1846 года, начали появляться распоряжения правительства. Крестьяне получили право навещать православных священников, не испрашивая на то от помещика разрешение. Священники получили право объезжать приходы без присутствия представителя местной власти. Были изданы постановления об обязательном отводе временных помещений для совершения православного богослужения. Помещики за вознаграждение должны были указать участок для православного кладбища, а до тех пор, пока православное кладбище еще не было устроено, православным должно разрешать хоронить их покойников на кладбищах других конфессий. Правительство запретило лютеранским пасторам брать натуральные сборы от православных крестьян. Хотя местные власти мало считались с подобными распоряжениями правительства, однако православные получили моральное удовлетворение и сознание, что самоуправство и гордость немцев, хотя бы и формально, правительство начало ограничивать. Как на реальный результат деятельности помянутой комиссии надо указать на то, что Синод начал своими средствами помогать еп. Филарету в церковном строительстве. Православные начали строить не только церкви, но и школы при них. Высказав идею, что при каждой приходской церкви должна быть приходская школа, еп. Филарет, действительно, начал открывать и строить школы, которые содержались на средства Синода. В 1848 году в Лифляндии было уже 16 православных приходских школ. Без того, что эти школы играли большую роль в жизни крестьян, как разсадники образования, они сыграли заметную роль вообще в местной жизни. Народ не без основания начал смотреть на открытие школ, как на обязанность властей. Если недавний пришлец, латышам чуждый по национальности, никогда народ не обременявший повинностями и поборами, еп. Филарет считал своей обязанностью открывать школы для народа, то сугубая обязанность лежит на многовековых поработителях — помещиках, которым народ своим трудом, повинностями и поборами дал возможность построить дворцы, собрать богатства и основать свое благополучие. Действительно конкурируя с православными, местные немцы в сороковых годах начинают энергично заботиться о народных школах. Они были принуждены доказать народу, что они не меньше, чем еп. Филарет, заинтересованы в поднятии культурного уровня народа и, начиная с сороковых годов, они поспешно учреждают народные школы. В течении нескольких столетий помещики презирали латышей, ценили их ниже своих породистых собак и лошадей, обращались с ними иногда безчеловечно, но только тогда, когда в событиях сороковых годов появилась острая ненависть народа «к своим грозным господам» и когда латыши изъявили желание разорвать цепи повинных и всесторонне подъяремных людей, немцы-дворяне начинают новое направление. С целью реализации этого нового направления они начали поддерживать в 1839 г. в Вольмаре основанную учительскую семинарию. Воспитанники этой семинарии, окончив курс, поступали на учительские места в народных школах и должны были быть проводниками нового немецкого направления. Число народных школ начинает быстро возрастать. В 1850 году в Лифляндии числится уже 66 приходских школ (в 1833 году было только 33). В это число не включено 15 православных школ, которые основаны, воздвигнуты и содержались средствами православных. Для народа эти школы были неоспоримым приобретением независимо от того, кто их основал и какие цели их основатели имели в виду. Православные латыши были недоступны идеологам онемечения латышей. Мы уже знаем, что одним из побудителей принять православие была вражда латышей к немцам. Духовная жизнь православных протекала вне сферы влияния немцев. Православные имели свои церкви и независимые от немцев и их влияния свои школы. Они были своего рода гарнизоном, защищавшим народ от онемечения. Этот гарнизон зорко следил за действиями немцев, а в опасные моменты громко предупреждал народ. Так же зорко следили немцы и за православными, глубоко ненавидели православие и кричали, что православие стремится к обрусению латышей. На ниве только что пробуждающегося народа закипела ожесточенная борьба между двумя культурами (немецкой и русской), причем каждая сторона старалась объявить противника в роли угрожающего существованию латышей. Каждая из борющихся сторон имела свои успехи и приобретения, но ни одна из них не могла всецело подчинить себе духовную жизнь народа, ибо обе борющиеся стороны в некоторой степени очерняли друг друга перед народом, который начал приходить к убеждению, что не следует слепо доверяться ни одной, ни другой культуре, что латышский народ должен стать на путь развития своей собственной национальной культуры, воспринимая от борющихся культур только те их достижения, которые не угрожают национальной самобытности народа. Однако надо отметить, что во время деятельности Иринарха и Филарета нигде и ни в чем нельзя заметить стремление к обрусению латышей, ибо ни сами епископы, ни их сотрудники, ни их покровители не стремились к тому. Они не покушались на латышей, а объявили, что латышские приходы и школы должны обслуживать сами латыши. Уже во время деятельности еп. Иринарха была основана особая комиссия, которая должна была начать переводить на латышский язык богослужебные книги. В основанных народных православных школах языком обучения должен был быть латышский язык. Вообще заметно желание пробудить народ к самодеятельности и нигде нельзя усмотреть стремления к обрусению народа. Точно также в докладах еп. Иринарха и Филарета правительству и в их попытках защитить крестьян проявляется только их чистое христианское сочувствие к страждущему и утесненному народу и желание помочь ему, но о планах обрусения там нет ни одного слова. Вообще в то время русское правительство еще не задавалось целью обрусения малых народов России. Идея обрусения, как из дальнейшего увидим, появилась у русского правительства гораздо позже (в 80-годах). Епископы Иринарх и Филарет, как политики, стремились только к пробуждению самодеятельности народа. В этом смысле они имеют неоспоримые заслуги. Если бы преемники еп. Иринарха и Филарета придерживались их политики, то распространение православия шло бы дальше такими же гигантскими шагами, как во время упомянутых епископов. В 1848 году произошла в Риге смена генерал-губернаторов. Местные, власть имущие немцы, поддерживаемые своими сородичами при дворе, выжили из Риги ген.-губернатора Головина, который в некоторой степени был единомышленником еп. Филарета. Он не был особенно деятелен, но в решительных случаях он никогда не боялся сказать правительству настоящую правду об истинном положении дел в Прибалтийском крае. Он сообщал правительству не то, чего хотели местные дворяне, а то, что в действительности было. Уже в 1845 году его рапорт царю о местных происшествиях очень взволновал помещиков. Но когда он в 1848 г. снова довел до сведения царя правдивые сведения о политике местного дворянства и его целях, о деятельности местных административных и судебных учреждений, о том, что местные немцы не исполняют распоряжения правительства относительно православия, о страданиях крестьян, тогда местные дворяне мобилизовали все свои силы и связи и достигли того, что Головин был отозван из Риги, «чтобы успокоить волнение в среде местного дворянства». Место Головина в Риге занял князь Суворов. Этот типичный карьерист и аристократ увидал, что здесь борются две неравные группы: с одной стороны поддерживаемые еп. Филаретом крестьяне — латыши и эсты, а с другой — всемогущие местные дворяне, которые имеют большие связи при дворе. Кн. Суворов сразу стал на сторону дворян и, понятно, против еп. Филарета и крестьян. Такая позиция благоприятствовала его карьере, и этим все сказано. Желая польстить дворянству, он всюду демонстрировал свою враждебность и издевательство над еп. Филаретом. К еп. Филарету он явился с официальным визитом только после того, как посетил всех влиятельных местных немцев: дворян, пасторов, торговцев, гильдейцев и др. Когда однажды еп. Филарет пришел к кн.Суворову,он там нашел немецкое общество, с членами которого Суворов говорил по французски. Предполагая, что еп. Филарет не понимает по французски, Суворов сообщил своим гостям, что пришедший гость русский «мужик», который недавно еще смазывал колеса, а теперь занимается «мазанием» местных мужиков (Суворов намекнул на миропомазание). Этот случай ярко характеризует Суворова. Как он — русский человек мог так надругаться над православным таинством, как он мог так высмеять православного архипастыря в обществе инородцев и подчеркнуть, что еп. Филарет не дворянского происхождения? В одном из своих первых циркуляров местным Ordnungsgerichter'aм кн. Суворов советует быть предупредительным к еп. Филарету во время его поездок по епархии, чтобы он (еп. Филарет) не имел поводов жаловаться правительству на местную власть. Во всех своих действиях и поступках кн. Суворов поступал как покорный слуга местных немцев. Немцы ликовали и друг другу сообщали, что кн. Суворов начал давать щелчки по носу православному духовенству. Но еп. Филарет не принадлежал к тому сорту людей, которых с помощью низменных шуток и издевательств легко можно было бы выбить из занятой позиции. Поэтому во что бы то и ни стало надо было его убрать из Риги. Все же местные власти не осмелились поступить с еп. Филаретом так, как они поступили с еп. Иринархом. При помощи своих агентов при дворе немцы добились того, чтобы царь дал еп. Филарету повышение по службе. И действительно еп. Филарет был переведен в древний и славный Харьков на архиепископскую кафедру; его выпроводили из Риги «с честью». Уходя из Прибалтийского края, еп. Филарет оставил 33 латышских и 39 эстонских православных приходов. В 10 приходах были построены церкви и снабжены всем необходимым. В 3 приходах постройка церквей была доведена до половины. Во всех остальных приходах были молитвенные дома. Последние были приспособлены главным образом в былых казармах и местах военнаго постоя. В 15 приходах были основаны приходские школы. Около 100 000 православных латышей остались без своего любимого архипастыря. На место еп. Филарета был назначен еп. Платон (Городецкий). Свою служебную деятельность он начал в Петербурге, где сначала был профессором Академии, а потом состоял ректором духовной семинарии. После возведения в сан епископа, он был назначен епископом Ковенским, викарием Виленского архиепископа. В 1848 году он был переведен из Ковно в Ригу. Когда он прибыл в Ригу, он был полон энергии и в расцвете своих сил. Также как его предшественник, он всецело посвятил себя служению своей новой пастве, но к делу он подходил иными путями, чем его предшественники. Еп. Иринарх и Филарет по своей натуре были упорными и горячими борцами, они задачей своей жизни считали борьбу. Их можно причислить к таким героям и пламенным исповедникам веры, о которых говорит Псалмопевец: «Господь мой помощник, я никого не боюсь, ибо что могут люди мне сделать? Господь мой помощник.» (Псал LVI, 6) Они смело шли в открытую борьбу с местными власть имущими немцами, и приобщали к пастве Христовой все новых и новых чад. Ознакомившись с местными силами и обстоятельствами, еп. Платон не счел возможным продолжать начатую его предшественниками борьбу с местными немцами и не увлекался целью непрерывно увеличивать количество своей паствы, но задался целью урегулировать религиозную жизнь своей новой паствы и тесно сорганизовать ее. Со всеми он хотел ужиться мирно и держаться миролюбивой политики, но скоро он принужден был убедиться, что враги еп. Филарета не намерены позволить ему мирно исполнять свои обязанности. Миролюбие еп. Платона немцы постарались использовать для своих целей, — они всеми силами навалились на православие и православных. Против православных латышей и эстов они обратили все прежние виды гонений и притеснений, прибавляя к тем новые способы. Считая ген.-губ. Суворова своим союзником, немцы полагали, что со стороны русского правительства вмешательство в местные дела не угрожает им, что благодаря Суворову правительство не предпримет никаких шагов против способов немецкого правления и деятельности, что интересы и запросы жизни православных в правительстве не найдут поддержку и законную защиту. Агитация против православия в пятидесятых годах развернулась очень широко. Православие поносилось всюду, где действовали немецкие умы и силы и где действовали им покорные слуги; это делалось в имениях, кирхах, школах, в немецких учреждениях, в корчмах, мельницах и. т. д. Поношением и гонением православия лучше всего можно было приобрести благоволение влиятельных помещиков. Биограф еп. Платона, М. Карасев, даже указывает, что в лютеранских синодах поговаривали о возможности вмешательства одного соседнего государства (Пруссии) в Прибалтийские дела. Миролюбие еп. Платона и услужливость ген. губернатора Суворова немцы истолковали, как страх русских политиков перед силой и влиянием немцев. Была пущена молва, что сам царь не желает более поддерживать православие, что в 1849 году изданные аграрные законы дают право приобретать землю только крестьянам лютеранского вероисповедания, но православные землю не получат. Как бы поддерживая правдивость этой молвы, некоторые помещики начали выгонять православных крестьян из усадеб массами. Один священник доносил еп. Платону следующее: «я знаю два прихода, где в каждом было по 26 православных хозяев, но теперь их в одном осталось 6, в другом 4. Есть приходы, где число православных хозяев уменьшилось от 36 до 12, от 11 до 6, от 88 до 57, от 30 до 1» (Дело консистории 1864 г. № 230.). Когда в 60-тых годах помещики начали продавать крестьянам землю, то все преимущества купли получали лютеране, ибо землю крестьянам предлагали и продавали враги православия — помещики. С большими трудностями православные крестьяне добивались даже аренды усадеб.

Когда еп. Платон в 1864 году объезжал свою епархию, то в Лемзале, в присутствии многочисленных прихожан, к нему подошел делегат православных крестьян, который сказал: «Когда крестьянин изъявляет желание арендовать усадьбу, то в имении его первым делом спрашивают, какой он веры. Если крестьянин оказывается православным, то его просьбу обычно отклоняют. Если же и дают ему землю, то требуют, чтобы православный крестьянин соглашался давать подати в пользу лютеранской церкви, духовенства, школ и т.д. Те, кто соглашаются с этим требованием, получают землю...» Все присутствовавшие подтвердили правильность этого заявления. Подтвердили они и то, что православных насилием немцы стараются отторгнуть от православия. Давление испытывали православные не только в области хозяйственной жизни. Различного рода давления исходили со стороны всех немецких учреждении. Услужливый немцам ген. губ. Суворов не только покрывал незаконные гонения, он даже поддерживал немцев как здесь на местах, так и перед правительством. В связи с разными осложнениями в русской внутренней и внешней политике, имп. Николай I смотрел на Прибалтийское дворянство, как на самую надежную опору трона, и потому давал ему полную свободу действий. Притеснение низших слоёв населения в описываемую эпоху в России было обычным явлением и считалось средством укрепления трона. Такие обстоятельства дали местным немецким властям возможность делать все, как и что они хотели. В 50-тых годах немцы до того осмелели, что свои гонения на православных они распространили вообще на местных русских. «Заносчивые немцы смотрели здесь на русских, как на непрошенных, нежелательных и презираемых пришельцев (забывая, что сами немцы насилием вторглись в эти края) и держали их в загоне, презрении и утеснениях, не давая им никаких прав в местной общественной жизни.» (Карасев). В архиве кн. Шаховского сохранился документ, который очень типично характеризирует настроения немцев. Когда из одного имения только что уехал губернатор и его свита, разбиравшие дело по поводу жалоб крестьян на притеснения помещика, то последний обратился к собранным крестьянам со следующим заявлением: «уехавшие не были «господа», а русские черти и вы тоже только русские черти. Барин здесь только тот, который также, как и я, говорит по-немецки.» В том же архиве сохранен документ, в котором ясно выражен политический символ веры немцев, а именно: «Baltischtum ist Deutschtum. Deutschland uber alles. Hier kennen wir keinen Russen, Esten, Letten oder anderen, hier sind nur Deutschen.»Идеал местных немцев выражался в желании окончательно укрепить здесь все немецкое, а все не немецкое или враждебное немецкому искоренить и уничтожить. Так как православие появилось здесь, как противонемецкое движение и развилось в антинемецкую силу, то против него мобилизовались все немецкие силы. «Вы, русские черти, убирайтесь в свою Россию» — кричал один барон на православных. (Архив кн. Шаховского). Но убрать православных в Россию немцам все-таки не удалось. Оставалось гнать и давить православных здесь на местах, что в 50-тых годах немцы всеми мерами и силами проводили, ибо обстоятельства тому благоприятствовали. В 60-тых годах немцы открыто и систематично начали онемечивание латышей, но православие это дело затрудняло. Все же немцам удалось задержать переход латышей и эстов в православие; это было первое достижение немцев. Но на этом немцы не остановились. Они старались вернуть православных в лютеранство, что означало вернуть народ обратно под немецкое духовное руководство. Пустили в ход приёмы искушений. «Вы видите, в какое положение вы попали своим переходом в православие. Вам нечему радоваться. Плакать о вас, несчастных, надо.» Такими словами начал свою проповедь пастор Реннэ, а дальше он объяснял крестьянам, что им надо делать, чтобы улучшить свое положение. Надо мол вернуться в лютеранство, и милость помещика будет приобретена. Когда же приёмы искушений не приводили к цели, то немцы начинали угрожать: «Ты Иуда, ибо ты свою веру продал. Отправляйся в лапы дьявола! Твой дом и твоя скотина да будут свидетелями: ты проклят! Да не будет мира твоей душе!» Так пастор Гершельман закончил свое увещевание, обращенное к православному крестьянину. «Проклятый» крестьянин подал правительству жалобу, в которой он писал: «Теперь я боюсь, что пастор, желая доказать действительность своего проклятия, подошлет к моему дому поджигателей, или сделает зло моей скотине, чтобы потом он мог хвастаться перед народом, что его проклятие имело силу. Покорнейше прошу принять меры к ограждению меня от таких возможностей.» Вернувшиеся в лютеранство крестьяне действительно пользовались милостями помещиков. Нашлись люди, которые изъявили желание уничтожить свое клятвенное обещание, данное православию. По поводу этих случаев немцы подняли необычайный шум. Это происходило в начале шестидесятых годов.

Для ознакомления с обстоятельствами дела на местах в 1864 году имп. Александр II командировал в Прибалтийский край графа Бобринского. Местные вельможи убедили графа Бобринского в том, что из тех 140.000 латышей и эстов, которые приписаны к православию, только 1/10 часть, может быть, исповедует православие, но остальные будто бы никогда не были православными и теперь на коленях и со слезами просят разрешить им вернуться в лютеранство. Легкомысленный граф удовлетворился немецкими данными и явился с соответствующим докладом к царю, который в то же время из сфер немецкого дворянства начал получать еще более волнующие сведения о том, что все православные латыши и эсты «поголовно» уходят из православия. Но когда правительство проверило эти сведения, то оказалось, что они чрезвычайно преувеличены и что немцы сознательно старались ввести правительство в заблуждение.

Широко раздутым шумом немцы, по-видимому, старались внести замешательство и в среду самих православных. Но народ уже привык к разного рода приемам и проискам немцев, а потому их слухам и шуму не доверял. Понятно, что все верхи немцев шли на то, чтобы заставить латышей и эстов отказаться от православия, или хитростью отвлечь их от православия. Происки немцев имели кое какой успех. Однако этот успех не был так велик, как его раздули немцы. В действительности количество отпавших в 50-тых и 60-тых годах не превышало 30000, включая в это число и несовершеннолетних и детей. Большой процент отпавших получился из-за смешанных браков. Вычитая помянутое число из общего количества православных латышей и эстов, мы должны принять во внимание новоприсоединившихся, которые были, несмотря на немецкий террор. Статистика дает поразительные данные. В 1850 году в Рижской епархии было 117 церквей и 138000 православных, а в 1860 году было уже 136 церквей и 189889 православных (!). Несмотря на отпадение, количество православных сильно увеличилось.

При таких обстоятельствах еп. Платону приходилось работать. Его прислали в Ригу нести тяжелый и великий подвиг. Его работоспособность была велика, благодаря чему на его плечи Синод взваливал помимо рижских другие заботы. Продолжительное время он управлял Псковской епархией. Несколько раз он состоял членом Синода. Тем не менее он не без успеха работал в Прибалтике. Уже еп. Филарет возбудил вопрос об учреждении самостоятельной Рижской епархии. Зависимость от Псковского архиепископа часто создавала затруднения в местной работе Еп. Платон добился того, что 21 марта 1850 года Синод издал постановление об отделении Рижского викариатства от Псковской епархии и признании самостоятельной Рижской епархии. Этот акт значительно разширил права Рижского епископа и дал ему возможность самостоятельно организовать и строить исключительную по обстоятельствам церковную жизнь Прибалтийских православных. Объем местной духовной власти был значительно разширен и сильно поднят её престиж. Права и власть архиепископа Рижского и Митавского получил епископ Платон. В Риге была учреждена духовная Консистория (1850 г. 1 июля). После этого еп. Платону не приходилось более терять лично свои силы и время на разбор всех мелких и маловажных дел, чем сильно были обременены его предшественники. Он спокойно мог руководить своими подчиненными, а сам разбирать только самые важные дела. В случаях надобности теперь он мог немедленно и прямо вступать в сношения с высшими государственными учреждениями, тогда как его предшественники это могли делать лишь при посредстве архиепископа Псковского. В 1850 году в состав Рижской епархии были включены Лифляндская и Курляндская губернии, а в 1865 году и Эстляндская, т. е. весь Прибалтийский край. Основанное еп. Филаретом „Латышско-эстское духовное училище" (1847 г) успело уже подготовить из среды латышей и эстов достаточное количество воспитанников для поступления их в духовную семинарию. Еп. Платон немедленно приступил к основанию и организации Рижской духовной семинарии. 1 октября 1851 года начала свою полезную работу Рижская дух. Семинария. В основу учебной программы семинарии была положена нормальная программа Российских духовных семинарий и дополнена согласно с местными условиями. Латышский и эстонский языки были введены в качестве обязательных предметов. В программе особое внимание было уделено местной истории. При семинарии были учреждены 120 казенных стипендий, которые давали возможность беднейшим детям латышей и эстов пройти безплатно курс наук семинарии и безплатное содержание в семинарском общежитии. Желая привлечь в Рижскую семинарию выдающихся преподавателей, еп. Платон выхлопотал для них повышенные оклады. Первым ректором семинарии был назначен архимандрит Павел. О своем пребывании в Риге он оставил воспоминания, в которых он ярко рисует жизнь и положение латышей и эстов. Абитуриенты семинарии назначались в Рижской епархии на вакантные места священников и псаломщиков, a некоторые командировались в духовные Академии. Еп. Платон неустанно хлопотал о предоставлении студентам академий, — латышам и эстам, стипендий. Уже первые выпуски семинарии дали известных потом деятелей. Рижскую семинарию окончил Андрей Закит, который впоследствии занимал пост епископа Полоцкого и Витебского. Епископ Александр (в мире Андрей Закит) выхлопотал специально для латышей казенные стипендии в Витебской дух. семинарии. Благодаря этим стипендиям впоследствии многие латыши окончили Витебскую дух. семинарию и стали культурными работниками в среде своего народа, напр, латышский писатель В. Эглит Питомец Рижской дух. семинарии был М. Дрекслер, который продолжительное время занимал пост ректора своей родной семинарии. Его воспитанники теперь еще сохранили о нем добрые воспоминания. В духовных журналах можно найти его проникновенные и очень содержательные проповеди, которые следовало бы собрать и издать. Питомец Рижской семинарии первых выпусков был Адриан Иванович Рупперт, который долгое время занимал пост смотрителя Рижского дух. училища. Он пользовался репутацией способного, сердечного и просвещённого педагога. Его воспитанники вспоминают о нем с искренней признательностью. Помянутые питомцы Рижской семинарии первых её выпусков окончили дух. Академии. Из получивших высшее образование воспитанников Рижской семинарии надо отметить деятеля крестьянского верхнего суда Скару, который был известен в Лифляндии как защитник крестьянских интересов и прав. Многим из воспитанников Рижской семинарии, по окончании Российских высших учебных заведений, не суждено было работать в Латвии, напр. Марудин и Баллод работали в России. Большие заслуги принадлежат протоиерею А. Кангеру, А. Гобину, Лицу (Страумят)и другим, которые окончили курс наук только в семинарии и служили в духовном ведомстве здесь же в Латвии. Они переводили богослужебные книги на латышский язык и в ту тяжелую для православия в Латвии эпоху они организовали приходы и народные школы. Продолжительное время состояли членами Рижской Консистории протоиереи А. Кангер и П. Меднис и были проводниками духовных интересов латышей при Рижских Архипастырях. Воспитанники первых выпусков начали осуществлять ту идею, которую высказал еп. Филарет: руководство духовной жизнью православных латышей должно перейти в руки самих латышей. Рижская семинария давала возможность реализовать эту идею.

Еп. Платон ясно сознавал, что он один не в силах успешно бороться с могущественными врагами православия — немцами. Поэтому он старался по возможности лучше сорганизовать административный аппарат своей епархии. Он старался привлечь в свою епархию по возможности больше интеллигентных работников, стараясь по возможности материально их даже лучше обезпечить, чем в России. Устроив дух. консисторию и семинарию и обезпечив их материальное существование, он принялся за улучшение положения духовенства. Он добился повышения окладов духовенства. Он принимал энергичные меры к обезпечению клира участками земли. В 1851/2 г.г. он учредил общество вспомоществования бедным духовного звания и учредил „эмеритурную кассу". В основу средств этих обществ он клал свои личные щедрые жертвования. Для вдов и сирот духовных лиц он основал в Риге «Вдовий дом». С большим усердием он заботился о поднятии престижа местного духовенства. Занимать места в духовном ведомстве он допускал только людей с достаточным цензом и строго следил за тем чтобы духовенство не давало никакого повода окружающим плохо о нем (духовенстве) отзываться. Придерживаясь сам строгой корректности, он то же требовал от своего духовенства, т.е. даже в сношениях с самыми грубыми и злыми врагами православия духовному лицу быть всегда терпимым, миролюбивым и строго корректным. (См. распоряжения еп. Платона от 5 и 28 ноября 1851 года). Но в тоже самое время еп. Платон в нужный момент умел быть упорным и энергичным в делах защиты прав и чести православия. Когда соответствующие учреждения не удовлетворяли его справедливые требования, то он обращался к самому царю, и обычно достигал своей цели.

Еп. Платон энергично продолжал начатое еп. Филаретом строительство церквей. В бытность еп. Филарета Рижским епископом Синод ассигновал на постройку 26 церквей 225.196 руб. Еп. Филарет успел исполнить из этого плана только половину, но закончил его еп. Платон. Указанного числа храмов было слишком недостаточно. Еп. Платон хотел построить в каждом приходе по храму. При консистории он создал особую строительную комиссию, в распоряжении которой был епархиальный архитектор. Сознавая, что строительный фонд скоро иссякнет, еп. Платон начал изыскивать средства. Он обращался к богатым верующим русским жертвователям с воззваниями. Результаты были очень благоприятны. Но строительство церквей старались тормозить местные - немцы. Они вообще под разными предлогами отказывались давать землю, а если и отводили, то указывали неприемлемые участки, или такие участки, которым в народе была дурная слава. Отмечен случай, когда один немец, арендатор казенного имения, указал очень сырой участок для постройки церкви. На указанном месте местные крестьяне закапывали свою павшую скотину (протокол 1857. г. 12 июля). Дела об отводе участков тянулись годами (Дела дух. Консистории № 213, 335, от 1848 и 1850 г. г) Плату за участки немцы назначали очень высокую (1851 г. № 84). Сам еп. Платон в каждом случае старался вникать в сущность каждого дела и в случае надобности сам выезжал выбирать место. (1853 г. Проток. от 8 февраля; 1861 г. прот. от 12 дек.). Когда в 1848 г. еп Платон приехал в Ригу, то в Рижском викариатстве было всего 44 церкви, а когда, он в 1867 г, уезжал из Риги, то было уже 88 церквей. В деле развития народных школ еп. Платон достиг очень многого. В 1850 году православных приходских школ было всего 28, а в год ухода еп. Платона было 107 приходских школ и 252 волостные (начальные) школы. Множество препятствий ему приходилось преодолевать и в этом деле. Местные немецкие власти не только не отводили помещения для школ, но всячески затрудняли получение участков земли для нужд школ. В приходских школах учебные предметы преподавали священники и псаломщики. Язык преподавания был латышский, а русский язык был только предметом преподавания.

В 1863 году Синод издал на латышском и эстонском языках дешевое свящ. Писание. В 1850 году был издан на латышском языке катехизис. Протоиерей И. Поспелов составил на латышском языке целый ряд книг о православии. Несколько изданий выдержали труды еп. Филарета: „Православие и лютеранство" и „С востока или запада сперва воссиял свет Христов для лифляндцев". В 1856 году Рижская дух. семинария начала издавать журнал на латышском языке: „Школа благочестия". Сам еп. Платон тоже издавал на латышском языке брошюры, в которых он сравнивал православие с лютеранством. Все эти труды распространялись в народе даром. Немецкие власти к этим трудам относились враждебно. Были случаи, когда эти власти предавали суду хозяев типографий за то, что они „осмеливались" печатать труды еп Платона. Цензуру православных изданий ген. губ. Суворов поручил немцам, которые так усердно исполняли свои обязанности, что автор часто, после такой цензуры, не мог узнать свое произведение. Когда в 1855 году лютеранский еп. Ф. Валтер узнал, что ректор Рижской дух. семинарии, архимандрит Павел, сдал в печать православный латышский календарь, в котором он помёстил статью: „О православии среди латышей и эстов", то Валтер обратился к ген. губ. Суворову с просьбой запретить печатание помянутой статьи. Дело дошло до Петербурга. Ректор Петербургской дух. академии по этому поводу писал: „Человеку, который себя не считает врагом церкви и рабом немцев, трудно решить: смеяться или плакать о таких порядках." Помянутая статья все-таки была напечатана. Тогда еп, Валтер издал всем лютеранским пасторам циркуляр, который запрещал читать помянутую статью. (Остзейский вопрос, 116 — 119). Очень характерна судьба брошюр еп. Платона. Все эти брошюры в виде статей были напечатаны в журнале «Странник» в 1866 году. На обложке этого журнала была обязательная в то время отметка: «Дозволено цензурою». Но когда еп. Платон издал эти брошюры на латышском языке и начал распространять их в народе, то местные немцы ополчились против этих брошюр, считая их нецензурными. Они запретили распространять эти брошюры, а некоторых распространителей предали суду, который им присудил большой денежный штраф, ибо на брошюрах не было отметки, что местная цензура „проверила" русскую цензуру (?!). Когда в 1867 году еп. Платон был переведен в Донскую епархию, то в Риге определенно говорили, что «нецензурные» брошуры в этом переводе сыграли не малую роль (Остзейский вопрос, 119—123) Этот случай очень ярко характеризирует обстоятельства жизни в Прибалтийском крае.

Желая поднять самодеятельность и сознательность местных православных, еп. Платон начал основывать братства. В 1866 году было основано «Петро Павловское братство», которое существует поныне. Это братство имеет громадные заслуги, благодаря усердному строительству Церквей, издательству, поддержке школ и благотворительности. Говоря вообще о тех трудах еп. Платона, которые были направлены к организации и устройству «инородческой» епархии, бросается в глаза не только его сочувствие к несчастным «инородцам», но и яркое и определённое его желание всесторонне поддержать духовные нужды этих «инородцев». Обслуживающих эти нужды деятелей и учреждения он старался обеспечить не только не хуже, чем в России, но даже лучше. Служащих в дух. Семинарии и консистории он поставил в привилегированное положение, если таковое сравнить с положением служащих в семинариях и консисториях в центре России. Того же он достиг по отношению к духовенству. В то же самое время, когда детям русских крестьян было очень трудно попасть в духовн. семинарии, дети латышских и эстонских крестьян пользовались стипендиями в Рижской семинарии. Кроме того еп. Платон в 1864 году просил правительство предоставить детям инородцев 10 стипендий в Российских университетах, единственная цель чего была: увеличить интеллигентные силы «инородцев». По отношению к немцам .еп. Платон желал быть терпимым и доброжелательным, но грубое и непримиримое отношение немцев к православным принудило его начать борьбу с ними. 9 марта 1867 года еп. Платон был переведен из Риги в Донскую епархии. Уезжая из Риги, еп. Платон сказал: «Более, чем 18 лет я руководил Рижской епархией. Я делал все для устроения этой епархии, руководимый побуждениями чистой совести. Один Господь Бог знает, сколько забот, трудов и огорчений я здесь перенес.»

Он был искренним другом эстонцев и латышей.

Еп. Вениамин (Карелин) занял место архиеп. Платона.

Личность его хорошо была известна в Рижской епархии. Это был один из тех студентов Московской дух. Академии, которые в 1848 году отозвались на призыв еп. Филарета и явились в Прибалтийский край трудиться на ниве православия. Карелин занял место священника в Эстляндии. Когда его супруга скончалась, он принял монашество и перешел в Ригу, где занял место преподавателя, а потом инспектора в Рижской семинарии. Он был любим его воспитанниками. Его любили и его коллеги. В 1862. году он был переведен в Россию на пост ректора семинарии. Но уже в 1866. году архиеп. Платон позаботился об его переводе в Прибалтийский край, — он был назначен еп. Ревельским, викарием Рижского архиепископа. В 1867 году еп. Вениамин занял место архиеп. Платона. Обстоятельства местной жизни и труда еп. Вениамину были отлично известны. В это время немцы были все подняты на ноги. В пользу своих планов онемечения латышей они тогда могли делать все, что хотели. Им мешали только православные и руководители национального пробуждения лат. народа. Поэтому одним из главных стремлений немцев было уничтожение православия. Указанные обстоятельства побудили еп. Вениамина жертвовать все свои познания и труды на поднятиe благосостояния приходов. В 1869 году 2 февраля еп. Вениамину удалось получить разрешение на ассигнованиe 800.000 рублей на постройку церквей, причтовых домов и школ. Уже в 1870 году еп. Вениамин приступил к этой св. работ. В 1874 году еп. Вениамин добился ассигнаций 900.000 рублей на постройку кафедрального собора в Риге, а также на постройку церквей и их ремонт в 59 приходах.

Еп. Вениамин достиг и того, что правительство назначило постоянное жалование членам клира, что освободило бедных прихожан и местные учреждения от налогов в пользу церкви, а в то же время подняло благосостояние клира и освободило его от случайных подаяний прихожан.

Чтобы поднять на подобающую высоту богослужение в эстонских и латышских приходах, еп. Вениамин обратил самое серьезное внимание на перевод и издание на эстонский и латышский языки книг церковного и вообще религиозного содержания. Он создал при Рижской дух. семинарии особую комиссию для исполнения этой работы В латышский отдел этой комиссии входили: ректор семинарии М. Дрекслер, инспектор семинарии Александр Закит и смотритель дух, училища Адриан Рупперт. Все духовенство и все друзья церкви приглашались сотрудничать в этой комиссии. Расходы по изданию книг покрывал отчасти Синод, а отчасти братства.

Еп. Вениамин уделял самое серьезное внимание народным школам. Чтобы подготовить необходимых для на-родных школ учителей, в 1870 году в Риге была учреждена Прибалтийская учительская семинария, в которой также, как и в духовной семинарии, дети латышей и эстов с помощью стипендий получали возможность подготовиться к труду учителей и воспитателей юношества своего народа. Для управления православными школами был создан Рижский епархиальный школьный совет, в состав которого входили: Рижский епископ, ген. губернатор, попечитель учебного округа, ректор семинарии и ректор Александровской гимназии. На ниве развития и созидания православных народных школ началась живая деятельность. Учительская семинария начала регулярно выпускать народных учителей, которые были хорошо подготовлены к работе на ниве своего народа. Когда в распоряжении названного совета не оказалось необходимых сумм на выплату жалования учителям, еп. Вениамин нашел выход. Он начал назначать учителей на места псаломщиков и таким образом гарантировал им не только жалование, но и определенное положение в обществе. Таким образом каждая народная школа была обезпечена преподавательским составом заведующим школой стал священник, который преподавал Закон Божий, а два псаломщика преподавали остальные предметы. Эти школы скоро приобрели неоспоримое одобрение народа, в 1873 году немец, шулрат Гулеке, со смущением сообщал Лифляндскому школьному управлению: «Замечено, что латыши посылают своих детей в «русские» школы в надежде, что знание русского языка даст им возможность в жизни лучше устроиться. Немецкое дворянство, которое до сего времени руководит латышскими и эстонскими народными школами, должно действовать серьезно.» Гулеке пробовал успокаивать себя и своих соплеменников тем, что «топорная работа» «русских» семинаристов не может конкурировать с трудом больше отшлифованных лютеранских семинаристов, но всеже он боялся конкуренции. Г. советовал параллельно «русским» школам открывать лютеранские и поддерживать последние, чтобы они выдержали конкуренцию (A. Vics Latviesu skolu Vesture, III., 257). Но обстоятельства благоприятствовали православным школам. Рижская дух. семинария и Рижская учительская семинария выпускали учителей, которым были чужды стремления денационализации латышей. В тоже время лютеранские семинарии выпускали учителей, из которых многие были настроены в немецком духе. (А. Vics, Latviesu skolu vesture, III, 510). Когда латышский крестьянин выбирал школу для своих детей, то он, между прочим, имел в виду соображение, что русский язык пригодится его детям, как на военной службе, так и в случаях, если они будут искать работу и заработки в России. Знание русского языка тогда значительно облегчало поступление в русские средние и высшие учебные заведения, которые не носили в такой степени классовый характер, как в Прибалтийском крае. Некоторые из наиболее крупных деятелей латышского национального пробуждения надеялись получить поддержку не у немцев, а именно у русских. Прошлое деятельности немцев, а особенно немецкого дворянства, народ с горечью и обидой вспоминал, а в настоящем (в 70-х годах) немцы определенно старались онемечить латышей. Поэтому латыши искренно начали доверять «русским» (православным) народным школам, в которых все предметы преподавались на латышском языке и в которых в данную эпоху еще не было заметно никаких целей денационализации латышей.

Самозащита православных латышей во время управления епархией еп.. Вениамином была в гораздо лучшем положении, чем во времена еп. Платона. На ниве народной трудилось уже достаточное количество священников латышей и были среди них такие выдающиеся деятели, как М. Дрекслер, А. Кангер, А. Гобинь, Лицис, А. Закит и пр. Пришельцы, pyсские священники, успели уже усвоить латышский язык, вникли в местные обстоятельства и, как истинные друзья народа, приобрели популярность, (например: Поспёлов, Трескин, Королев, Харитоновский, Морошкин). Дрекслер, Поспёлов, Морошкин и архимандриты Никанор и Павел (бывш. ректоры дух. семинарии) начали выступать со своими статьями в русской печати в защиту латышей и эстов, чем обратили внимание русской интеллигенции (особенно славофильской) на печальную судьбу прибалтийцев и даже приобрели таких защитников латышей и эстов, как Ю. Самарин, Куплетский и др. Бывшие Рижские Архипастыри: Иринарх, Филарет и Платон выступали в русских высших сферах, как определенные друзья и защитники латышей и эстов. Они были очень популярны в русских высших сферах, и в кругу русских националистов (славофилов), которые их почитали как горячих борцов против германизаторов. Они тогда занимали очень высокие и видные посты в России в духовном ведомстве. В делах Прибалтийских православных они действовали как союзники Рижских Архипастырей и для местных немцев были сильным препятствием в придворных и правительственных кругах. Еп. Вениамину очень благоприятствовало то обстоятельство, что у него были самые сердечные личные отношения с местным духовенством, чему особенно благоприятствовала его многолетняя служба в Прибалтике. В самых лучших отношениях он был с ген.-губ. П. Альбединским, благодаря чему он приобрел поддержку ген. губернатора в своей деятельности. Еп. Вениамин был странником истинного христианского мира. Противники у него были, но и личных врагов, кажется, не было.

Если сравнить время деятельности еп. Вениамина (1867 г.—1874 г.), то это было временем затишья, ибо не было ни сильного наплыва народа в православие, но не было также и отлива. Были единичные случаи присоединения и такие же отпадения. Как на новое явление надо указать на эмиграцию латышей в Россию. Особенно уходили загнанные немцами православные, которые довольно компактными группами начали направляться в Витебскую, Смоленскую, Могилевскую и в другие губернии, в Донскую область, на Кавказ и даже в далекую Сибирь. (Остзейский вопрос, 139—142; Странник, 1884 г.)

В правящих кругах в Петербурге в это время царила полная неопределенность в Балтийском вопросе, что поддерживал германофильски настроенный имп. Александр II. Эту неопределенность ярко характеризирует еп. Вениамин в своих резолюциях и Ю. Самарин в своих трудах.

Объезжая осенью 1873 года латышские приходы, еп. Вениамин простудился и заболел. Одолеть болезнь он не мог, — 23 августа 1874 г. он умер. Его похороны превратились в демонстрацию сил православия. Вынос тела происходил из Архиерейской дачи у Киш озера. Погребальная процессия направлялась к месту погребения — в Петро-Павловский собор. Очевидцы пишут, что весь путь процессии на протяжении 7 верст был буквально запружен народом. Еп. Вениамин был похоронен 25 августа под правым клиросом в Петро-Павловском соборе. Он умер 52 лет от роду.

В Ригу был назначен епископ Смоленский Серафим (Протопопов). Свою служебную деятельность еп. Серафим начал в Казани, где сначала занимал пост профессора, а потом — пост инспектора дух. Академии. В Казани он приобрел репутацию серьёзного ученого и хорошего педагога. В 1866 году, 46 лет от роду, он был возведен в сан епископа и назначен управлять Смоленской епархией. Назначенный быть епископом Рижским и Митавским, в ноябре 1874 года он прибыл в Ригу. Затишье, которое царило во время еп. Вениамина, продолжалось и во время Серафима. Православие не могло отметить ни ярких приобретений, ни также ярких отпадений. В 1875 г. православных было 188.315, в 1876. г — 190.547, 1877. году — 193.988. Присоединения происходили: в 1875 г. — католик