Россия в красках
 Россия   Святая Земля   Европа   Русское Зарубежье   История России   Архивы   Журнал   О нас 
  Новости  |  Ссылки  |  Гостевая книга  |  Карта сайта  |     

 
Рекомендуем
Новости сайта:
Дата в истории
Новые материалы
 
Никита Кривошеин (Франция). Неперемолотые эмигранты
 
 
 
Ксения Кривошеина (Франция). Возвращение матери Марии (Скобцовой) в Крым
 
 
Ксения Лученко (Россия). Никому не нужный царь
 
 
 
 
Павел Густерин (Россия). Россиянка в Ширазе: 190 лет спустя…
 
 
 
 
 
 
Кирилл Александров (Россия). Почему белые не спасли царскую семью
 
 
 
Протоиерей Андрей Кордочкин (Испания). Увековечить память русских моряков на испанской Менорке
Павел Густерин (Россия). Дело генерала Слащева
Юрий Кищук (Россия). Дар радости
Ирина Ахундова (Россия). Креститель Руси
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Мы подходим к мощам со страхом шаманиста
Борис Колымагин (Россия). Тепло церковного зарубежья
Нина Кривошеина (Франция). Четыре трети нашей жизни. Воспоминания
Павел Густерин (Россия). О поручике Ржевском замолвите слово
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия).  От Петербургской империи — к Московскому каганату"
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). Приплетать волю Божию к убийству человека – кощунство! 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). "Не ищите в кино правды о святых" 
Протоиерей Георгий Митрофанов (Россия). «Мы упустили созидание нашей Церкви»
Алла Новикова-Строганова. (Россия).  Отцовский завет Ф.М. Достоевского. (В год 195-летия великого русского православного писателя)
Ксения Кривошеина (Франция).  Шум ленинградского прошлого 
Алла Новикова-Строганова (Россия). Насквозь русский. (К 185-летию Н. С. Лескова)
Юрий Кищук (Россия). Сверхзвуковая скорость
Алла Новикова-Строганова (Россия). «У любви есть слова». (В год 195-летия А.А. Фета)
Екатерина Матвеева (Россия). Наше историческое наследие
Игорь Лукаш (Болгария). Память о святом Федоре Ушакове в Варне

Павел Густерин (Россия). Советский разведчик Карим Хакимов
Олег Озеров (Россия). Гибель «Красного паши»
Павел Густерин (Россия). О заселении сербами Новороссии
Юрий Кищук (Россия). Невидимые люди
Павел Густерин (Россия). Политика Ивана III на Востоке
   Новая рубрика! 
Электронный журнал "Россия в красках"
Вышел летний номер № 55 журнала "Россия в красках"
Архив номеров 
Проекты ПНПО "Россия в красках":
Публикация из архивов:
Раритетный сборник стихов из архивов "России в красках". С. Пономарев. Из Палестинских впечатлений 1873-74 гг. 
Славьте Христа добрыми делами!

Рекомендуем:
Иерусалимское отделение Императорского Православного Палестинского Общества (ИППО)
Россия и Христианский Восток: история, наука, культура





Почтовый ящик интернет-портала "Россия в красках"
Наш сайт о паломничестве на Святую Землю
Православный поклонник на Святой Земле. Святая Земля и паломничество: история и современность
 
Иван Савин
 
Стихи

Л. В. Савина-Сулимовская

К читателям

Мне хочется сказать немного об Иване Савине, дать его грустную биографию: чем жил человек, что любил, что пережил… Остальное все хронология, но без нее не обойтись, так как события страшных лет России наложили отпечаток на душу, здоровье и мысли человека. Жизнь у нас у всех одна, а судьба разная…

Хотелось бы познакомить русских людей не только с поэзией, но и с прозой Ивана Савина, которая была рассыпана по эмигрантским газетам и журналам как яркие камушки… На закате моей жизни я собрала все, что не пропало в Праге, в русском заграничном архиве…

Я была не только женой Ивана Савина, я была его другом, секретарем и переводчицей… Я присутствовала при рождении его стихов, знала их полуродившимися… Черновиков у Савина, можно сказать, совсем не было. Стихи он начинал писать на обертке финских сигарет, а потом садился сразу за машинку, продолжая писать, почти ничего не исправляя.

Самой главное и важное, что Иван Савин был поэтом Божьей милостью, попавшим в русскую смуту, которую он сумел так ярко и глубоко описать. Я молю Бога, чтобы он, умерший 60 лет тому назад, дотронулся как живой до вашего сердца… Но сознаюсь, что иногда мне делается страшно… Мне не ясна сейчас наша общая эмиграция. Она мне представляется густым, полным тумана лесом, в котором растут и крепкие дубы, и сосны, и жидкие березки, и кустарники: есть и прогалинки в густых кустах… И не знаешь, чем дышат за этими кустиками или деревьями… Туман… Поймут ли сегодня люди, как искалеченный юноша-поэт на пороге смерти, до конца бил в один и тот же, дорогой и нам колокол…
 

Иван Савин (Саволайнен) родился 29 августа 1899 г. (по старому стилю) в Одессе, но все детство и юность провел в городе Зенькове Полтавской губернии. Дед Ивана Савина — Йохан Саволайнен, финский моряк, встретил в Елисаветграде русскую гречанку, женился на ней, остался жить в России. От этого брака родился отец поэта, Иван Иванович старший. Когда они переменили свою фамилию на «Саволаин», не знаю, но в России Иван Савин жил и учился как Саволаин. Приехали отец и сын в Финляндию под фамилией Саволайнен. Эту фамилию носила и я.

По профессии отец Савина был нотариусом, человеком русской культуры. В одной из своих деловых поездок Иван Иванович старший встретил и без памяти влюбился в молодую помещицу, вдову, которая была на десять лет старше его, и у которой было уже 5 человек детей. Анна Михайловна Волик тоже не была чисто русской: отец ее был молдаванин, из старинного рода Отян. Только мать Анны Михайловны была русская… Бабушка поэта… И это все, что было русской крови у Ивана Савина.

От второго брака родились: Иван Савин, Николай и сестра Надежда (Диля). Вся семья Савиных была сметена ураганом революционных событий и гражданской войны. Два старших брата, михайловские артиллеристы, были расстреляны в Крыму. Им посвящена повесть «7 000 расстрелянных». Коля, пятнадцатилетний мальчик, служивший в Синих кирасирах, был убит в бою, Борис был зарублен под Каховкой красными. Иван Савин попал в плен в Джанкое…

Не уйди из госпиталя, вольноопределяющийся Иван Савин был бы сразу поставлен к стенке, но уйдя из госпиталя, где сестра сожгла его уланку, он был лансирован замечательным уланом-солдатом как полковой писарь, и его не трогали, и это спасло ему жизнь.

Несмотря на то, что родители Савина разошлись и в продолжении шести лет не встречались, живя в том же городе, у восьмерых детей была настоящая родственная связь и любовь. Дети остались жить в большом доме матери, а к отцу ходили по воскресениям… Старшие братья учились в Михайловском артиллерийском училище, сестры в гимназии, Надежда в Полтавском институте, Иван учился в гимназии в Зенькове. Иван Савин любил и лелеял воспоминания об этом маленьком захолустном городе, где были две гимназии и две прогимназии. Железной дороги не было, но весь округ состоял из богатых помещиков, и у всех детей, почти без исключения, были гувернеры и гувернантки, немки и француженки. Свою «мадамку» Савин нашел потом в Париже, где она жила, помогая русским, и за гроши давала им французские уроки.

Хотя Иван Савин родился в Одессе, всю свою юность и детство он провел в Зенькове. Многие называют его финно-руссом, но это абсолютно не верно. Он даже не знал финского языка. <…>

***

Когда с помощью своего солдата-улана Савин попал в 1921 г. в Петроград, где встретился с отцом, ему пришлось провести одну холодную и голодную зиму, которая отразилась только в нескольких ранних стихах того времени.

Савина с отцом отпустили, так как у них были в порядке финские бумаги, и они совершенно легально приехали в Хельсинки, где отец работал на сахарном заводе. А Иван Савин, после пребывания в санатории, устроился на том же заводе сколачивать ящики… Им дали маленькую комнатку с русской печкой и очень снисходительно смотрели на пропуски Ивана Савина на работе. Отец уехал в Париж, и это была наша первая квартира. Тут же, в этот период работы на фабрике, пришло письмо из России, что его невеста вышла замуж за большевика, хотя ее отец и братья были убиты красными. Пребывание в санатории, конечно, немного сгладило этот удар, но измена любимой девушки оставила большой след, который красной нитью проходит через сборник «Ладонка».

Конечно, после плена и голода жизнь была у нас просто сказочной. Сразу же Савин начинает печататься в местной русской газете — «Русские вести», где его очень полюбил покойный редактор Г. И. Новицкий, перед своим отъездом в Америку. Пробыв только короткое время в Финляндии, Савин начинает писать фельетоны, воспоминания, стихи и сразу же, в свои 24 года, завоевывает любовь и уважение всей русской колонии. Наша русская колония была небольшая, но очень теплая и интересная. Савин образовал «Кружок молодежи»; мы ставили его пьесу «Там», пьесу «Молодость» (она у меня есть) и устраивали бесчисленные лекции и вечера памяти Блока, Ахматовой, Гумилева, Есенина. Мы жили!.. Был устроен суд над Евгением Онегиным… На одной из встреч кружка я встретила Ивана Савина… Уйти от судьбы нельзя, Бог решил соединить жизнь больного, измученного человека с молоденькой, здоровой, любящей литературу и искусство девушкой.

Кто я такая? Я дочь офицера 1-го финляндского Стрелкового полка, я родилась в Хельсинки, кончила там Александровскую гимназию (она уже стала совместной)… Там, на кладбище, где лежит Иван Савин, покоится вся моя семья. Я — русская — навсегда осталась русской, моей почвой стал русский язык, и моя душа сделана из русского языка, русской культуры и русского православия… А в России я никогда не жила… исключение только два года в Павловском институте, 1915—1917, в Петербурге. Это было закрытое учебное заведение.

Иван Савин начал писать, кроме «Русских Вестей» в Хельсинки, в газете «Сегодня», Рига; «Руль», Берлин; «Новое Время», Белград; «Возрождение», Париж; «Иллюстрированная Россия», Париж, и был представителем почти всех эмигрантских газет. И, наконец, он стал специальным корреспондентом Швеции.

Одно лето мы ездили на Валаам, удивительный по своей красоте-старине, остров, где нам были открыты все архивы, и где мы встретили Вырубову с матерью, и узнали, что Вырубова стала тайной монахиней в миру, только на острове носила рясу. Мать Вырубовой, Танеева, дала Ивану Савину интервью, которое он отправил в самый большой ведущий журнал Швеции.

Слава Богу, все было благополучно, оба работали и летом 1926 года мы уехали в Куоккала, к художнику Захарову, который повез нас к И. Репину. Сразу началась теплая, искренняя дружба между маститым художником, милейшим из милейших, и молодым поэтом. У меня висит портрет Репина со следующей надписью: «Необыкновенно красивому Ивану Ивановичу Савину, на добрую память. Илья Репин, 1926 год».

После смерти Савина Репин мне пишет: «Я всегда мечтал, глядя на этого красавца малороссиянина, написать его портрет… Какая невозвратная потеря».

Неожиданно, осенью 1926 года телефонный звонок ко мне на службу: «Приходи сейчас же, иначе я выброшусь в окно». Это был острый припадок депрессии. <…> И этот припадок преодолел поэт, пока не настиг последний удар: острый приступ аппендицита и медленное мучительное умирание от заражения крови, после операции. Боли были ужасные… Будучи очень религиозным человеком, он просил меня крестить рану и молиться…

Финские больницы, даже частные — ужасны!.. Мне позволили быть две недели ночью у кровати больного, днем я работала. За это время мне удалось получить прелестную квартиру, с окнами в парк, где в пруду водились белые лебеди. Известный парк в Хельсинки Кайсаниеми. Наконец, мне предложили взять больного домой… Квартиру он еще не видел и, приехав домой, плакал от радости. Через несколько дней ему стало хуже, но рядом с кроватью лежал любимый томик Чехова. И он просил меня рассказывать, как мы поедем летом к границе России собирать его любимые цветы ромашки.

В горячую душную ночь, около 4-х утра, Савин нацарапал на листке бумаги «вспрыснуть морфий… доктора». Но было поздно. Укол не помог. Поэт затих и долго смотрел прямо перед собой в огромное окно, куда заглядывали ветки деревьев, потом осенил себя широким крестным знамением и сказал ясно и тихо «Господи»…

Это было в 5 часов утра, в день свв. Апостолов Петра и Павла, в 1927 году, в Хельсинки, Финляндия.
 
И свод небесный был раздвинут,
Перед душой, и душу ту
Белоснежные кони ринут
В ослепительную высоту.
(Гумилев)

 

Иван Савин (Саволайнен)
Ладонка (Белград, 1926)
(Подборка редакции. Полностью опубликовано на сайте журнала)
 
***
Я — Иван, не помнящий родства,
Господом поставленный в дозоре.
У меня на ветреном просторе
Изошла в моленьях голова.
 
Все пою, пою. В немолчном хоре
Мечутся набатные слова:
Ты ли, Русь бессмертная, мертва?
Нам ли сгинуть в чужеземном море!?
 
У меня на посохе — сова
С огненным пророчеством во взоре:
Грозовыми окликами вскоре
Загудит родимая трава.
 
О земле, восставшей в лютом горе,
Грянет колокольная молва.
Стяг державный богатырь-Бова
Развернет на русском косогоре.
 
И пойдет былинная Москва,
В древнем Мономаховом уборе,
Ко святой заутрене, в дозоре
Странников, не помнящих родства.
1923
 
***
Оттого высоки наши плечи,
А в котомках акриды и мед,
Что мы, грозной дружины предтечи,
Славословим крестовый поход.
 
Оттого мы в служенье суровом
К Иордану святому зовем,
Что за нами, крестящими словом,
Будет воин, крестящий мечом.
 
Да взлетят белокрылые латы!
Да сверкнет золотое копье!
Я, немеркнущей славы глашатай,
Отдал Господу сердце свое…
 
Да придет!.. Высокие плечи
Преклоняя на белом лугу,
Я походные песни, как свечи,
Перед ликом России зажгу.
1923

Первый бой

Он душу мне залил метелью
Победы, молитв и любви…
В ковыль с пулеметною трелью
Стальные легли соловьи.
 
У мельницы ртутью кудрявой
Ручей рокотал. За рекой
Мы хлынули сомкнутой лавой
На вражеский сомкнутый строй.
 
Зевнули орудия, руша
Мосты трехдюймовым дождем.
Я крикнул товарищу: «Слушай,
Давай за Россию умрем».
 
В седле подымаясь, как знамя,
Он просто ответил: «Умру».
Лилось пулеметное пламя,
Посвистывая на ветру.
 
И чувствуя, нежности сколько
Таили скупые слова,
Я только подумал, я только
Заплакал от мысли: Москва…
 
***
Любите врагов своих… Боже,
Но если любовь не жива?
Но если на вражеском ложе
Невесты твоей голова?
 
Но если, тишайшие были
Расплавив в хмельное питье,
Они твою землю растлили,
Грехом опоили ее?
 
Господь, упокой меня смертью,
Убей. Или благослови
Над этой запекшейся твердью
Ударить в набаты крови.
 
И гнев Твой, клокочуще-знойный,
На трупные души пролей!
Такие враги — недостойны
Ни нашей любви, ни Твоей.
1924
 
Корнилову
 
В мареве беженства хилого,
В зареве казней и смут,
Видите — руки Корнилова
Русскую землю несут.
 
Жгли ее, рвали, кровавили,
Прокляли многие, все.
И отошли, и оставили
Пепел в полночной росе.
 
Он не ушел и не предал он
Родины. В горестный час
Он на посту заповеданном
Пал за страну и за нас.
 
Есть умиранье в теперешнем,
В прошлом бессмертие есть.
Глубже храните и бережней
Славы Корниловской весть.
 
Мы и живые безжизненны,
Он и безжизненный жив,
Слышу его укоризненный,
Смертью венчанный призыв.
 
Выйти из мрака постылого
К зорям борьбы за народ,
Слышите, сердце Корнилова
В колокол огненный бьет!
1924

 

***
Брату Борису
 
Не бойся, милый. Это я.
Я ничего тебе не сделаю.
Я только обовью тебя,
Как саваном, печалью белою.
 
Я только выну злую сталь
Из ран запекшихся. Не странно ли:
Еще свежа клинка эмаль.
А ведь с тех пор три года канули.
 
Поет ковыль. Струится тишь.
Какой ты бледный стал и маленький!
Все о семье своей грустишь
И рвешься к ней из вечной спаленки?
 
Не надо. В ночь ушла семья.
Ты в дом войдешь, никем не встреченный.
Не бойся, милый, это я
Целую лоб твой искалеченный.
1923
 
***
Брату Николаю
 
Мальчик кудрявый смеется лукаво.
Смуглому мальчику весело.
Что наконец-то на грудь ему слава
Беленький крестик повесила.
 
Бой отгремел. На груди донесенье
Штабу дивизии. Гордыми лирами
Строки звенят: бронепоезд в сражении
Синими взят кирасирами.
 
Липы да клевер. Упала с кургана
Капля горячего олова.
Мальчик вздохнул, покачнулся и странно
Тронул ладонями голову.
 
Словно искал эту пулю шальную.
Вздрогнул весь. Стремя зазвякало.
В клевер упал. И на грудь неживую
Липа росою заплакала…
 
Схоронили ль тебя — разве знаю?
Разве знаю, где память твоя?
Где годов твоих краткую стаю
Задушила чужая земля?
 
Все могилы родимые стерты.
Никого, никого не найти…
Белый витязь мой, братик мой мертвый,
Ты в моей похоронен груди.
 
Спи спокойно! В тоске без предела,
В полыхающей болью любви,
Я несу твое детское тело,
Как евангелие из крови.
1925
 
***
Сестрам моим, Нине и Надежде
 
Одна догорела в Каире.
Другая на русских полях.
Как много пылающих плах
В бездомном воздвигнуто мире!
 
Ни спеть, ни сказать о кострах,
О муке на огненном пире.
Слова на запекшейся лире
В немой рассыпаются прах.
 
Но знаю, но верю, что острый
Терновый венец в темноте
Ведет к осиянной черте
Распятых на русском кресте,
Что ангелы встретят вас, сестры,
Во родине и во Христе.
1924
 
***

Братьям моим. Михаилу и Павлу

Ты кровь их соберешь по капле, мама,
И, зарыдав у Богоматери в ногах,
Расскажешь, как зияла эта яма,
Сынами вырытая в проклятых песках,
 
Как пулемет на камне ждал угрюмо,
И тот в бушлате, звонко крикнул: «Что, начнем?»
Как голый мальчик, чтоб уже не думать,
Над ямой стал и горло проколол гвоздем.
 
Как вырвал пьяный конвоир лопату
Из рук сестры в косынке и сказал: «Ложись»,
Как сын твой старший гладил руки брату,
Как стыла под ногами глинистая слизь.
 
И плыл рассвет ноябрьский над туманом,
И тополь чуть желтел в невидимом луче,
И старый прапорщик, во френче рваном,
С чернильной звездочкой на сломанном плече,
 
Вдруг начал петь — и эти бредовые
Мольбы бросал свинцовой брызжущей струе:
Всех убиенных помяни, Россия,
Егда приидеши во царствие Твое…
1925
 
***
Когда палящий день остынет
И солнце упадет на дно,
Когда с ночного неба хлынет
Густое лунное вино,
Я выйду к морю полночь встретить,
Бродить у смуглых берегов,
Береговые камни метить
Иероглифами стихов.
 
Маяк над городом усталым
Откроет круглые глаза,
Зеленый свет сбежит по скалам,
Как изумрудная слеза.
 
И брызнет полночь синей тишью.
И заструится млечный мост…
Я сердце маленькое вышью
Большими крестиками звезд.
 
И, опьяненный бредом лунным,
Ее сиреневым вином,
Ударю по забытым струнам
Забытым сердцем, как смычком…
1924
 
Ревность
 
Спросила девочка тихо:
«О чем ты, мальчик, грустишь?»
За дверью — поле, гречиха
И такая густая тишь.
 
Колыхнулся и вспыхнул синее
Над закрытою книгою взор.
«Я грущу о сказочной фее,
О царевне горных озер».
 
Соловей вскрикнул напевно.
Упала с ветки роса.
«А какая она, царевна?
И длинная у нее коса?»
 
«У царевны глаза такие —
Посмотрит и заманит в плен.
А косы ее золотые,
Золотая волна до колен».
 
И сказала крошка, играя
Черной косичкой своей:
«…Тоже… радость большая —
В рыжих влюбляться фей!»
1925
 
***
И канареек. И герани.
И ситец розовый в окне,
И скрип в клеенчатом диване,
И «Остров мертвых» на стене;
И смех жеманный, и румянец
Поповны в платье голубом,
И самовара медный глянец,
И «Нивы» прошлогодний том;
И грохот зимних воскресений,
И бант в каштановой косе,
И вальс в три па под «Сон осенний».
И стукалку на монпансье, —
Всю эту заросль вековую
Безумно вырубленных лет,
Я — каждой мыслию целуя
России вытоптанный след, —
Как детства дальнего цветенье,
Как сада Божьего росу,
Как матери благословенье,
В душе расстрелянной несу.
И чем отвратней, чем обманней
Дни нынешние, тем родней
Мне правда мертвая гераней,
Сиянье вырубленных дней.
1925
 

[версия для печати]
 
  © 2004 – 2015 Educational Orthodox Society «Russia in colors» in Jerusalem
Копирование материалов сайта разрешено только для некоммерческого использования с указанием активной ссылки на конкретную страницу. В остальных случаях необходимо письменное разрешение редакции: ricolor1@gmail.com