Между тем солнце уж село, короткие южные сумерки торопили нас окончить наше первое знакомство с палестинскими развалинами. И когда мы их оставили, пройдя лежащее между ними и Рамлэ мусульманское кладбище,  и подошли к нашему русскому подворью,  наступила совершенная ночь. И в Рамлэ, как в Яффе, оказался тот же нижний, так сказать, двор, та же наружная лестница на верхний двор или террасу, на которую выходят двери комнат для приезжающих. Но на этот раз нас приветствовали уже не ломанной, а чисто русской речью. Смотрительница подворья  - московская уроженка, вышла замуж в Москве за грека или араба - уроженца Рамлэ, какой-то судьбой заброшенного в нашу первопрестольную, последовав за мужем на его родину, она приняла место смотрительницы подворья, в котором, хотя и на дальнем юге, она постоянно находится среди соотечественников. Закипел самовар, и мы точно на родине расселись чаи распивать. Самовар и Рамлэ - два понятия как-то трудно вяжущиеся между собой.

 

Много нападали на наших поклонников по Святым местам, а между тем только благодаря этим сотням и тысячам серых мужичков и простых баб, из года в год движущихся из Яффы в Иерусалим и обратно, точно по русской губернии, обязаны мы тому влиянию, которое имя русского имеет в Палестине; влиянию настолько сильному, что в вы с русским языком пройдете по этой дороге и вас не поймет разве только какой-то пришлый издалека бедуин.  Отнимите вы этого серого мужичка и исчезнет «Москов», единственно еще поддерживающий в Палестине русское влияние. Отнимите его, и православие заглохнет среди систематической католической и еще более сильной в последнее время протестантской пропаганде.

 

Чай был распит, и время остановки близилось к концу. Едва, выражаясь с поэтами, благодетельный сон смежил наши веки, как нас подняли для дальнейшего пути. Опять яффские: шум, брань, седлание лошадей, вьючение мулов, и вот мы опять двигаемся по темным улицам и закоулкам Рамлэ. При выезде к нам вновь присоединились патеры, останавливавшиеся в католическом монастыре, и мы зашагали далее. Был час первый ночи, сперва еще светила нам луна, но вскоре и она исчезла, и мы поехали по совершенной темноте, только сторожевые башни по сторонам дороги, от времени до времени, словно привидения, выходили к нам навстречу, да ближе и ближе подвигался, словно темная туча, хребет Иудейских гор. Поверхность становилась волнистее, мы переехали высохшее русло, направо залаяли собаки, которые одни указали на присутствие человеческого жилья в Латруни. Сходство имени Латрун и Latro  - разбойник подсказало католическим преданиям, что здесь следует искать родины покаявшегося разбойника, распятого со Спасителем. Греческие предания об этом ничего не говорят, ничего на знают. Когда беспристрастно относишься к этим преданиям, вас поражает в Палестине протекающие через ряд столетий, точно две реки, предания: католические и греческие, никогда почти не сливающиеся вместе. Возьмите хоть бы тот же Латрун, крестный путь, место моления о чаше и многие другие. Кто проследит эти предания до источников? Кто скажет, в котором из них правда? Среди этих размышлений, среди воспоминаний седой старины, привычные к пути лошади несли нас вперед также медленно, но также последовательно, как проходили дни и года воспоминаемых мною событий. Направо показался огонек, послышались голоса, караван наш остановился. Не пугайтесь, времена нападений и опасностей миновали. На полпути между Яффой и Иерусалимом приютился на чистом поле кофейный дом или вернее сказать очаг, потому что о чем-нибудь напоминающем стены и помину не было. Шалаш из ветвей, несколько камней, над которыми горели несколько сучьев и варился кофе, кругом два-три верблюда и десяток ослов и мулов вперемешку с их погонщиками, вот и всё. Мы слезли с лошадей, и с каким удовольствием я растянулся на земле, чудная южная ночь со своими яркими звездами служила нам кровом, кругом эти незнакомые типы и костюмы, принимавшие при слабом мерцании очага фантастические размеры, эти неведомые звери, все это переносило во времена давно минувшие. Так бы, кажется, пролежал долго-долго, наслаждаясь полным прелести, невыразимым словами, восточным кейфом, но вперед, вперед. Мы опять на лошадях  въехали в первое ущелье Иудейских гор.

 

До 60 годов дорога от Яффы до Иерусалима, была если не самой головоломной, то одной из головоломных дорог Палестины, где если сохранились какие-нибудь остатки, проложенных руками человеческими, дорог, то они восходят ко временам римлян. Что носит название дороги на всем протяжении от моря до Иордана, от Бирсеба до Дана - есть ничто иное, как протоптанные тропинки. После посещения Иерусалима Великим Князем Константином Николаевичем и, как рассказывают, по его настоянию, Турецкое правительство решилось выстроить и действительно выстроило шоссированную дорогу от Яффы до Иерусалима и от сего последнего до Вифлеема. Но выстроить дорогу, не значит еще все, нужно ее поддерживать; поэтому, когда она была хороша, даже образовалась компания дилижансов для перевозки пассажиров их Яффы в Иерусалим, но это продолжалось только года два. Дорога портилась, а дилижансу большую часть года некого было возить. Затем, если дорога, даже не поправляемая, оказалась лучше горных тропинок, то дилижанс все-таки исчез с лица Палестины, и когда в 1869 году граф Бейст в свите Австрийского Императора проехал в карете из Иерусалима в Вифлеем, то народонаселение сбежалось больше смотреть на невиданный экипаж, чем на самого австрийского министра. При этом как-то довольно исторически верно заметил, что со времен Соломона  граф Бейст едва ли не первый проехал по этой дороге в экипаже.

 

Но мы далеко ушли от нашего каравана, который в ночной тиши шествует по горной дороге в Иерусалим, вверх и вниз, кругом скалы, дремота напала на всех, и покачиваясь в седлах, молча, растянувшись гуськом, ехали мы, задавая беспрестанно вопрос: скоро ли Иерусалим? Вот, казалось, взберемся на гору и должны его увидеть, но за горой долина, за долиной опять гора и так далее, казалось, без конца. Уже рассвело, когда мы добрались до Абугоша. Долина между гор, вдали направо на возвышении несколько построек, сделанных из камней и поэтому едва отличающихся от окружающих их скал, ближе хорошо сохранившиеся стены развалин церкви времен крестоносцев, еще ближе ручеек, осененный несколькими масличными деревьями. Абугош, сохранивший имя целого поколения бедуинских шейхов и доныне здесь властвующих, был когда-то страшилищем для всех поклонников, шедших по этой дороге. В настоящее время страшилище это на нас так мало подействовало, что мы не дали себе даже труда сблизиться, а утомление, начинавшее сильно сказываться, подсказало даже остановиться осмотреть развалины, к тому же они были уже не первые, а нам столько предстояло их еще видеть в этой стране, где нет сажени земли, с которой бы не было соединено воспоминание какого-либо исторического события. Миновали Абугош, опять потянулись горы, на одной из них – Кастуль, высоко над ним развалины, а само название горы как-то невольно подсказывает латинский Castellum. Нерасторопность, вялость нашего каваса распространилась и на наших погонщиков, а от погонщиков и на наших лошадей. Мы давно должны бы были быть в Иерусалиме. Слишком уже 9 часов качались мы на наших седлах, утомление, в особенности во мне, начинало поглощать все остальные мои способности. Бессонница, непривычная езда, к тому же на невозможном турецком седле, все это на мне -  новичке-кавалеристе отражалось сильнее, чем на многих моих спутниках, и я с некоторою завистью смотрел, как Н.А. постоянно описывая рукой круги в воздухе, вероятно чтобы придать более энергии своему буцефалу, и как оказалось весьма успешно, далеко опередил нас, перегоняясь с патером-иезуитом. В.В. также был далеко. Опять группы домов или лучше сказать лачуг. Далеко до Иерусалима? - спрашиваю я. Еще час. Но всему бывает конец, наступит и конец пути. Как-то совершенно неожиданно показались деревья, несколько белых домов, вдали серая стена – Иерусалим. Предполагалось сойти с лошадей поклониться желанному граду миллионов людей всех веков и поколений, но плоть оказалась настолько немощна, что предположение так и осталось предположением. Откровенно сознаюсь, что в ту минуту, было у меня одно желание, добраться до русских построек, величаво расположенных налево от дороги.