Не розоватый камень Иерусалимских каменоломен, не декорации библейских гор, как в Хайфе, не дикая красота Яффы, а плоский современный город, стандартизированные бетонные дома, в том стиле, в котором строят теперь кинематографы, гаражи и отели. Еще в первых тель-авивских постройках была заметна слабая попытка создать что-то свое, палестинское, то дом выкрашен в голубую краску, то окна кончаются аркой в арабском переплете — а потом стали строить под ранжир — гладкие кубы с геометрическими балконами и сухими лишями окон и дверей. Но на наш вкус эти коробки из бетона все-же лучше гипсовых кариатид и всяких там ложно — классических аканфов и меандров, которыми любили украшать бездарные архитекторы скучные дома начала XX века.

 

 

Тель-Авив не декорация, а обжитое жилье, не придуманный, а возникший в силу насущных потребностей город, развивающийся по непреложным законам урбанистического хозяйства. Он живет, дышет, торгует и полон муниципальных забот. Как во всяком нормальном городе, есть в нем торговые кварталы, улицы в сплошных лавках и магазинах, банках и конторах, с вывесками, распродажами и афишами. Палестинские евреи говорят, что они хотят иметь все свое, вплоть до воров. Насчет воров что-то не слышно. Но, вероятно, как во всяком городе, есть в Тель-Авиве и спекулянты. Иногда вы натыкаетесь, где-нибудь на ул. Герцля, на биржевое кафэ. Озабоченного вида люди, в сдвинутых на затылок шляпах, шуршат газетами, пересаживаются от столика к столику, размахивают руками, а ящики еще зреющих на пардесах апельсинов—идеи ящиков и идеи апельсинов переходят из рук в руки, грузятся в вагоны и на пароходы, плывут в Марселъ.

 

Но город залит солнечным светом, на его улицах много молодежи, paбoчиe ходят в трусиках, женщины в белых платьях, в лимонадных будках переливаются в стеклянных цилиндрах разноцветные сиропы, под боком море — какое море — и все это, — легкость женских одежд, обилие лимонада, солнце, — создает впечатление курорта, беззаботности и дачной суеты. Может быть, потому, что заезжий человек шатается по городу без дела, что запахи ананасовых и малиновых сиропов напоминают дeтские годы, городские сады и гимназическую жажду?

 

Городу двадцать семь лет. Город, можно сказать, без прошлого. Но своя маленькая история у Тель-Авива существует. Возник он в 1909 году, в то время, когда евреи охотно селились в соседней Яффе. Но жить среди чуждого арабского миpa было неудобно. Арабы, еще не привыкшие к европейским обычаям, считали преступлением против нравственности, когда еврейская женщина проходила по улице с посторонним человеком. Тогда возникла мысль создать собственный квартал. Из квартала вырос и город.

 

За эти двадцать семь лет произошло немало событий. Война свела на нет городское строительство, но в послевоенные годы, когда в Палестину хлынула волна переселенцев, строительная лихорадка превратила безплодные приморские пески в европейский город, с детскими садами, с библиотеками, банками, школами и магазинами. До войны здесь стояло несколько скромных домов. Когда строили гимназию, рабочие говорили: ,,какому чудаку пришла в голову мысль строить гимназию среди песков"? Теперь она в центре города. Со всех сторон ее обступили улицы, уже согретые интимной городской жизнью. Туристу покажутъ здесь дом, в котором жил, писал и собирал книги Ахад Хаам[1], знаменитый еврейский писатель и борец за палестинскую культуру, и дом, в котором живет поэт Черниховский, и горку, под которой убили Арлозорова[2] и кладбище, где похоронены Макс Нордау[3], Хаим Бялик и Ахад Хаам. Улицы названы в честь     еврейских мыслителей, поэтовъ  и   синистских  вождей. Топография их такова.

 

           

Главные улицы бегут с юга на север, от Яффы в квартал Нордия, названный в честь Макса Нордау: авеню Алленби с которой пересекается бульвар Ротшильда, Элизара бен — Иехуды и другие. Центр города —  гимназия Герцля, в которую упирается торговая улица, названная его же именем. Торговые кварталы — Мерказ Мишари — расположены южнее, за Яффской улицей, которая соединяет два города. Территоpия левантской выставки — далеко на севере, куда уже вплотную подступают городские дома, и там же новый порт, многочисленные кафэ, пляж.

 

Недавно сошел в могилу свидетель тель-авивской истории — его бессменный мэр, основатель и строитель, доктор Дизенгоф.

 

— Если бы мне дали кусочек Кармила, — говорил мэр, — да строительный материал, как в Иepyсалиме, я бы построил город.

 

Охотно верим, что город был бы замечательный. С его вкусом и с его культурой, объездивший: всю Европу, д-р Дизенгоф создал бы „жемчужину". А тут плоский берег, пески. Незадолго до его смерти мне привелось побывать в доме у тель-авивского патpиapxa. Я с удовольствием вспоминаю эту беседу.

 

В личном доме тель-авивского мэра большие светлые комнаты, книги, картины. Вся обстановка, от картин до чайных чашек, говорит о любви к красивым вещам. Одним из лучших украшений города, является городской музей, созданный д-ром Дизенгофом и пожертвованный городу. В его модернистических залах собраны картины, бронза и гравюры. По мысли основателя, музей долженъ хранить, главным образом, произведения еврейских художников, но есть здесь и неплохой Рубенс, импрессионисты. После прогулки по этим тихим и светлым залам запомнились городские пейзажи Утрильо и Вламенка, цветы и птицы Марш-Леренсэн, pyccкий пейзаж Левитана, мрамор Натана Аронсона, а из „еврейских" сюжетов — „Человек с торой" Шагала, фигура девочки на   картине «После погрома» Минковскаго, евреи  Самуила  Хирпенберга.

 

Но краса и гордость Тель-Авива — театры. В той борьбе, которую сионисты ведут за еврейский язык, театр одно из самых важных орудий, и немудрено, что еврейская общественность так ходит и пестует свои театры.

 

В новой части города, где песок приморских дюн еще не залит асфальтом, на улице, названной именем еврейского поэта, в домах „на курьих ножках" (правда, курьи ножки из железобетона) живут артисты „Габимы". Здесь еще совсем недавно бегали и выли на луну шакалы, а теперь обосновалась своеобразная артистическая община с театральными интересами, с читками, с разговорами о Шекспире!

 

В доме у Ханы Ровинской все тот же ультра — современный тель-авивский стиль — мебель —   модерн, картины „монпарнасских"    художников. Артистка не любит говорить   о театре, она его „делает". Последняя постановка „Габимы" — шекспировский „Венецианский купец". Постановка вызвала шумную полемику в местной печати. Споры шли о том, уместно ли показывать в еврейском городе Шейлока? Кажется, сторонники чистого искусства победили. Главную роль исполняют попеременно Мескин и Френкель.   Играют оба прекрасно. Но человеку, незнакомому с языком, трудно оценить постановку, хотя некоторые декорации и некоторые сцены — на мосту, например — когда заря угасает за Венецией, — остались в памяти. А „Дибук" волновал даже „без языка". Правда, его ставил гениальный Вахтангов. После спектакля мы сидели до последнего автобуса в „Гинати", как в Париже сидят где-нибудь на Монпарнассе до „последнего метро", и говорили о театре. Все эти еврейские актеры и артистки выученики русской сцены, питомцы русской культуры! Мало помалу они начинаютъ забывать русский язык, но с какой трогательной грустью говорила об этом Ровинская. Упоминаешь об этом, чтобы    показать, как ценят здесь русскую культуру.

 

Палестинские беспорядки отразились и на театральной жизни. Театр был лишен   возможности  совершать разъезды по стране, а это сказывалось на его бюджете. Другой театр — „Огель" — ставит тe пьесы, которые мы видели в Париже — „Иеремию" и „Рахиль и Якова".

 

Но в Тель-Авиве ключем бьет и менее эффектная, хотя не менее культурная жизнь газет, кооперативных организаций, рабочих учреждений, школ и детских садов.

 

Почти все палестинские газеты и книги печатаются в Тель-Авиве. Это, так сказать,   еврейский Лейпциг. Существуют три ежедневных газеты „Гобокер", „Давар" и „Хаарец". Последние выпускают два издания в день. Газеты прекрасно оборудованы, с собственными ротационными машинами, с большим  для такой маленькой страны,  как   Палестина, тиражем. Читают здесь газетные листы жадно, и на каждом  шагу в Тель-Авиве книжный киоск, не считая голосистых газетчиков. Большинство журналистов работали раньше в русской прессе, а в типографиях многие из наборщиков набирали раньше „Биржевку" или „Русское Слово". Но несмотря на обилие местных газет, даже самые „национально" настроенные палестинцы сохранили интерес к русской газете, к русской статье на общественные темы, к  „подвалам" в  „Последних   Новостях".

 

При „Даваре" выходит двухнедельное приложение-кооперативнаго характера „Гамешек Гашитуфу" — орган рабочего хозяйства, точнее центральной закупочной организации, которая объединяет многочисленные кооперативы Палестины. Тираж его свыше двадцати тысяч экземпляров. Организация закупает семена, бензин, корма для скота, сельско-хозяйственныя машины, устраивает холодильники. Покупателями являются коммуны, учебные хозяйства, кооперативные столовые, промышленные колонии, всего 183 кооперативных организаций. Оборот в 1935 году — 275 т. фунтов. Это говорит о значении рабочего движения в Палестине. Не все к нему примыкают, не все разделяют его политические и социальные тенденции, a некоторые называют дом рабочей федерации над авеню Алленби „Кремлем", но роль кооперативнаго движения в Палестине огромна, и оптимисты пророчат ему блестящую будущность. Покупательная способность населения около полутора миллиона фунтов. Если местным кооператорам удастся, в конце концов, использовать целиком такой внушительный рынок, это будет блестящей победой кооперативного начала в современной хозяйственной жизни. Но этой работы на улицах не увидишь. Она делается где-то в изыскательных бюро, в огромных складах, на кооперативных скучных заседаниях, на улице солнце, загорелые молодые люди, женщины в легких платьях и в платочках, как их носят в американских фильмах Катюши из „Воскресенья". Бойко торгуют лимонадные будки. Матери везут в колясочках детей на пляж. На пляже бронзовые тела купальщиков, полосатые шезлонги, цветные зонтики, мороженщики, йеменский еврей торгует кукурузой.  Блещет море.

 

Слева видна выступающая высоким мысом Яффа. Ей тысячи лет, о ней упоминают таблички из Тель-эль-Амарны и иероглифы луксорских храмов. Где же двадцатисемилетнему Тель-Авиву соперничать с ее историей и славой? У берегов Яффы стояла скала, к которой приковали обреченную в жертву морскому чудовищу Андромеду, дочь Сефея и прекрасной Kaccиoпеи. Возле Яффы случилось трехдневное приключение пророка Ионы. При Соломоне это былъ порт Иepycaлима. Сюда Хирам привозил ливанские кедры на постройку храма. В Иоппии, как называют город Деяния, жила благочестивая швея Тавифа, что значитъ — серна.

 

Она шила рубашки, потом занемогла, умерла и была воскрешена апостолом Петром.

 

Гневный и вспыльчивый апостол жил здесь некоторое время в доме кожевника Симона.

 

Гробницу св. Тавифы, умершей, когда истекли ее дни, показывают на русском участке. На яффской горе строил башни Ричард Львиное Сердце[4].

 

Но если у Тель-Авива мало исторической поэзии, то много „прозы". Вокруг него лежат   многочисленные еврейские колонии, тот „гинтерланд", который дает возможность городу развиваться и процветать.