Языческая реакция, возбужденная Юлианом, не коснулась Иерусалима, где все жители были христиане, и базилика гробницы Господней, хотя и сооруженная на месте Венеры, осталась нетронутой.

 

Указы Константина и его сыновей против язычества нигде, может быть не приводились в исполнение, на всем Востоке, так ревностно, как в Палестине, к которой особенно могут относиться описанные Евсевием разрушение храмов, низвержение статуй или отправление их в Константинополь. Поэтому именно в Палестине вымирающее язычество восстало сильнее, чем в других частях империи, и держалось оно в ней, еще особенно упорно, во многих местностях, преимущественно вдоль берегов Средиземного моря, языческого по преимущественно вдоль берегов Средиземного моря, языческого по преимуществу и приносившего в Палестину воспоминания и богатства Греции. За исключением Масома, обратившегося, как мы видели в христианство, все прибрежные города: Газа, Тавааф, Анфедон, Рафия, Вефилия, Аскалон и Иоппия оставались языческими. В них возвышались храмы, полные фимиама курений, возносимых перед лжебогами; даже в окрестных, малолюдных городах и селениях, возведенные на искусственных холмах великолепные капища, окруженные колоннадами и портиками, господствовали на всей страной, распростертой у подножья их. Внутри страны, в Панеаде, у подножья Ливанских гор, по прежнему существовала пещера, посвященная Пану, со своими надписями.  Севастия в Самарии и подошвы Гаризима, Скифополь на берегах Иордана и далее между Мертвым морем и границами Аравии, Ареополь, Пера, Фэно со своим изящным храмом и посвящена Венере Елуза, несмотря императорские указы, оставались вполне языческими. Но твердыней язычества считались Газа со своими восьмью капищами в честь Солнца, Венеры, Аполлона, Прозерпины, Гекаты, Юноны и Фортуны. Самым знаменитым между ними было капище Юпитера Греческого, прозванного Марна, возвышавшееся в виде огромной круглой башни, окруженной двойным рядом портиков, и в течении почти столетия издевавшееся над императорскими указами об его уничтожении. Вокруг Газы лежали селения и небольшие города, для которых она служила средоточием и которые оказывали ей поддержку в ее сопротивлении.

 

Может показаться странным, почему язычество проявило столько жизненности на Востоке. Оно понятно в Италии и Риме, где существовали древние роды римской аристократии, гордившиеся своим происхождением от языческих богов и окруженные единомысленной толпой клиентов и рабов. Ничего подобного на Востоке не существовало, не было славных туземных родов, пустивших глубокие корни в родную почву и соединяющих местное население под многовековым патронатом, а только новое служивое дворянство, без влияния и самостоятельности и всегда преклоняющееся перед восходящим солнцем, а за ним только необразованная толпа, привязанная к язычеству одним суеверием и страстями. Но на помощь вымирающему язычеству, именно на Востоке, явился многочисленный и могущественный класс риторов, славившийся своим красноречием, которым они производили сильное впечатление на легко увлекающихся восточных жителей. Риторы эти устройством свободных университетов оказали отчаянное сопротивление христианству. Кафедра ритора вошла в упорную борьбу с кафедрой епископа. Софист, опираясь на внешний блеск религии, на увлекающие воспоминания языческой феогонии, сливавшейся с первоначальной историей народов эллинского происхождения, на отголоски поэзии, столь религиозной и верующей у Гомера и Эсхила и все еще сладкозвучной, хотя уже скептической у Софокла, Пиндара и Еврипида, удерживал в древнем веровании своих очарованных слушателей и оспаривал молодое поколение и будущность у почти уже господствующего христианства. Когда слова оказывались недостаточными, риторы прибегали к таинственным обрядам феругии и некоторые, как например Максим, оживляли сверхъестественной жизнью безжизненные статуи или своими волшебными заклинаниями возжигали светильники в руках богов, как признак новой жизни, которую они надеялись придать вымирающему язычеству.

 

Борьба эта между народившимся христианством и вымирающим язычеством длилась уже более четырехсот столетий, сонмы мучеников указывали время торжества язычества; нельзя отвергать, что и христианство не без насилия, во дни своего торжества, а таковыми были последние пятьдесят лет, вторгались в языческий мир.  Большинство христианских церквей было перестроено языческих храмов, другие были выстроены обязательно на общественные средства, украшения этих церквей были взяты с языческих кумиров, а доходы их отняты  у языческих капищ.

 

Юлиан при своем воцарении, мечтал о безусловной свободе всех вероисповедований и в виду этого вознамерился возвратить язычеству отнятое у них христианами. Когда последние отказались от такого возврата, то их стали силой к этому принуждать и этим дли повод к насилиям. Чувствуя за собой, если не разрешение, то одобрение власти, языческое население всецело поднялось против христиан и предалось в Палестине и в малой Азии яростному гонению всего, что напоминало им ненавистное для них имя Иисуса Христа.

 

Язычники Газы, Анфедона, Аскалона и Вефилии первые напали на христиан, предали огню церкви, разорили монастырь Св. Илариона и его самого преследовали до Брухиумского монастыря близ Александрии.  Более всех потерпел Масом; по просьбе Газских жителей, Юлиан отменил все данные ему Константинополем преимущества, подчинив его городскому управлению Газы, предместьем которого он и остался навсегда, хотя церковь не подчинилась решению отступника, не лишила Масом утвержденного за ним самостоятельно епископского престола, что и было подтверждено за ним Палестинским собором V века. Упоенные этим успехом, Газские язычники предали смерти целое христианское семейство, члены которого отличались постоянной ненавистью к язычеству.  Правитель Газы посадил зачинщиков этого убийства в тюрьму, но сам был уволен Юлианом, выразившимся при этом, что не велика беда, если один эллин убьет десяток христиан. При известии об этом, чувствуя за собой поддержку, языческая реакция поднялась с новой силой. Панеада низвергнула изображение Иисуса Христа, воздвигнутое в память об исцелении кровоточивой и из под  основания которого росли стебли неизвестной травы, исцелявшей больных. Это изображение заменили статуей Юлиана, разбитого молнией несколько дней спустя. Жители Севастии извлекли из гробницы останки Иоанна Крестителя и предали их огню, но монахам Иерусалимского монастыря, основанного Филиппом, удалось спасти часть мощей, которую вскоре настоятель монастыря отослал в дар св. Афанасию. Мощи пророка Елисея подверглись той же участи. В Скифополе язычники разорили гробницу епископа Патрофила, а в Еммаусе засыпали источник, у которого отдыхал Иисус Христос.

 

Из ненависти к христианству и желания подорвать доверие к словам Богочеловека, Юлиан убедил евреев восстановить Иерусалимский храм, место которого обозначили груды развалин, остатки опаленных стен, следы огромных фундаментов и гордо возвышавшиеся  среди площади две конные статуи: Адриана и Антонина. Со всех концов Палестины обрадованные евреи стеклись в Иерусалим и, не жалея денег, принялись за приготовление лопат, заступов и серебряных корзин для сооружения нового храма.  Правитель области снабдил строителей необходимыми материалами. Для более прочного заложения оснований храма, евреи разрушили стоявшие еще стены, выкопали большую часть каменных глыб, служивших основанием храма, изрыли землю и приготовились к закладке нового здания.  Христиане со страхом следили ха этими приготовлениями, но Св. Кирилл успокаивал их, говоря с улыбкой: «они сами низвергнут последние камни своего храма; посмотрим, как удастся им постройка нового». Ободренные этим, христиане вспомнили при этом, что Кирилл, будучи еще пресвитером, предсказал, что евреи сами разрушат последние остатки своего храма.

 

Всем известно, как внезапное землетрясение и подземный огонь, опаливший строителей, положил конец этому начинанию.