Возвратившись в Адрианополь, Магомет не скрывал больше своего неудовольствия и тотчас же запретил собирать со своих провинций дань для Византии, как это делалось до тех пор. Но он еще не думал воевать с нее, потому что он понимал, что в его раздоре с греками виноваты латинцы. Потому-то сначала он хотел только помешать латинцам вмешиваться в дела Византии. Для этого он вздумал построить на берегу Босфора крепость, которая бы не пропускала латинских кораблей в Константинополь. Это ужасно перепугало греков. Они понимали, что поострив крепость, Магомет не позволить латинцам подать помощи Византии, что потом овладеть ею без труда. Поэтому греки послали посольство в Адрианополь, - уже не за тем, чтобы требовать двойной дани, как прежде, а напротив предложить дань от себя и просить, чтобы Магомет не строил крепости и позволил бы франкам проходить в Константинополь. Эта просьба чрезвычайно разгневала Магомета: от отвечал решительно, что земля его, и он может делать на ней, что ему угодно.

 

Крепость начали строить весной 1452 года. Греки старались всеми силами помешать работам, но хлопотали безуспешно, и через четыре месяца крепость, которую назвали Багаз-Кессен, была готова; из нее сделали даже опыт над Венецианским торговым кораблем, который не хотел заплатить пошлины: от первого выстрела из крепостной пушки корабль потонул.

 

Греки пришли в совершенный ужас и отчаяние, когда узнали, что крепость уже готова и никого не пропускает (в отчаянье впрочем пришли не все: мы видели, что многие желали лучше достаться туркам, чем латинцам). Константин приказал запереть город и еще раз отправил к султану послов с письмом. Константин писал: «Так как ты желаешь более войны, нежели мира, и я не могу успокоить ни клятвами, ни повиновением, то пусть будет по твоему. Теперь я прибегаю в Богу. Если и Он предопределил и предназначил предать мой город тебе, то кто может противоречить или противостоять Ему? Если же Он внушит тебе миролюбивые намерения, то я буду тому рад. Если же нет, то я, запершись в стенах города, буду защищать своих поданных до последней капли крови. Царствуй счастливо, пока Праведный Судья не призовет нас обоих на суд!»

В этом письме видно полное отчаяние Константина. Он уже полагает надежду только на одного Бога. А где же латинцы? Что же они сделали с своими обещаниями? – Увы!... Латинцы хотели только втянуть Византию в войну с турками, а о помощи ей они не думали. Впрочем мы потом узнаем, что думали латинцы.

 

На это письмо Магомет ответил торжественным объявлением войны. Напрасно Галиль-Паша, друг греков, старался склонить его опять к миру: он на это отвечал: «Теперь уже близка зима; пусть она пройдет, а весной мы увидим, что делать».

Греки и турки начли делать приготовления к войне, но Магомет все как будто не решался еще на войну. Этому была причина, о которой мы еще не говорили.

 

Многие вельможи, окружавшие Магомета, не хотели войны, потому что были друзьями греков. Самый сильный из этих вельмож был Галиль-Паша, который больше всех старался о мире. Магомет знал это и был очень зол на Галиля, но скрывал это. Он недавно еще вступил на престол и потому хотел прежде заслужить любовь своих поданных и чрез это сделаться сильным, а потом уже наказать непокорных вельмож. Теперь же, чтобы Галиль ему не мешал, он решился попросить его об этом.

 

Мы выпишем для читателей наших и самый разговор Магомета с Галилеем об это предмете.

 

Однажды, в самую ночь, Магомед II приказал своим телохранителям позвать к себе Галиль-Пашу. Галиль испугался, думая, что Магомет хочет наказать его за его дружбу с греками. Он обнял жену и детей, и взяв с собой золотой кубок, наполненный деньгами, поспешил во дворец. Когад Галиль вошел в спальню султана, Магомет II сидел на постели совершенно одетый; по восточному обыкновению, он пал перед ним ниц и поставил к ногам его кубок.

 

-Что значит, Лала (ласкательно имя)? – ласково спросил Магомед Галиля, желая показать ему свою милость и расположение.

 

- Государь! – отвечал министр, такой обычай у нас: когда властитель зовет своего поданного в необыкновенное время, нельзя являться пред его светлые очи с пустыми руками; а как у меня нет ничего своего, то твое же я тебе и предлагаю.

 

- Мне ничего от тебя не нужно, - сказал Магомет; - я да бы тебе больше, чем ты имеешь, но прошу у тебя одного: - отдай мне Константинополь. 

 

Галиль-Паша затрепетал при этих словах султана. Он считался другом греков, которые не жалели для него подарков и считали его своей правой рукой; турки даже прозвали Галиля другом неверных, и Магомед все это знал. Магомед думал, что только один Галиль противится и мешает его желанию взять Константинополь!... Признаюсь было чего испугаться. Однако Галиль скрыл свой страх и смело отвечал султану:

 

- Государь! Аллах предал твоей власти большую часть Византийской Империи; Он же предаст тебе и город. Мне кажется, что при твоих силах Константинополь не уйдет от твоих рук; я же и все твои рабы[1] пожертвуем кровью и имуществом для твоей пользы, будь в том уверен.

 

Магомету очень понравились слова его министра, и он продолжал разговор еще более ласковым тоном.

 

- Посмотри, - сказал он, - на мое изголовье: я провертелся всю ночь с одного бока на другой и лежал без сна.  Умоляю тебя, оставайся неподкупным и не отказывайся от своих слов. Будем сражаться с греками храбро; волею Аллаха мы овладеем городом.

 

Магомет говорил еще долго  в том же роде и наконец отпустил Галиля, успокоенный насчет того предмета, который действительно не давал ему покоя ни днем ни ночью.

 

Вся эта любопытная сцена разговора султана с Галилеем происходила в конце декабря 1452 года или в самом начале 1453 года, а в феврале Магомет II уже приказал двинуть огромную артиллерию, составленную из огромных пушек[2], к стенам Константинополя. В половине марта в Адрианополе собралась армия в 258 тыс. человек, которые и потянулись к Византии.

 

«Уже прошло время снегов, льдов и морозов,» - говорит красноречивый турецкий историк, - «и настала прелестная весна, рассыпав свои украшения по полям. Роза в поразительной красоте развернула свои прелести; над ней чувствительный соловей трелью рассыпал свои печальные вздохи. Земля покрывалась ковром зелени и, казалось ждала легионов правоверного Магомета; на цветущих лугах раскинулись палатки мусульман, холмы и долины гордились, неся на себе полки верных. Улемы, шейхи и потомки пророка следовали за победоносным султаном, прося Аллаха победы; легионы бесплотных духов парили над полками, мириады неземных существ предшествовал им. Рано утром армия светлого солнца приблизилась для овладения царством тьмы. Передовые полки султана подходили к стенам Истамбула (Византии), а вскоре и вся армия, подобно безграничному морю, облегла город с суши».

2 апреля 1453 года, в понедельник на святой неделе, Магомет остановился против Романовских ворот Константинополя и распустил свое знамя.

 

Таким-то образом между турками и греками должная была начаться борьба решительная и в высшей степени неровная, потому что 258 тысяч должны были биться  только с 5 тысячами. Даже и эти 5 тысяч не были так сильны, как могли быть, потому эти 5 тысяч греков разделялись на униатов, т.е. принявших унию, и православных: те и другие жили не в дружбе между собой. Униаты говорили православным, что Бог наказывает их за ересь, а те отвечали, что «кого Бог любит, того и наказует», - и доброго согласия между ними не было; оттого греки были слабее, чем бы могли быть.

 

Несмотря однако на такое ужасное неравенство сил (на одного грека приходилось почти 52 турка), греки восемь недель отстаивали свой родной город инее раз приводили в ярость и отчаяние Магомета, греки в минуты величайшей опасности забывали о своей вражде, соединялись дружно вместе, думали только об одном – о спасении отечества, - и Византия тогда была для турок умирающим львом, который собирает и напрягает свои последние предсмертные силы, чтобы поразить врага, и потому бывает страшен, хотя жить ему остается несколько минут.

 

 

[1] Мусульмане и все восточные народы называю себя обыкновенно рабами пред свои государем. Такое правило вежливости.