Мы видели, какие перемены произошли в Византии во время отсутствия Францы: через месяц по окончании пиров на свадьбе своего сына Магомета, он умер очень спокойно, - в награду за то, как говорят, что он имел добрую душу, был благодетелем бедных, свято соблюдал договоры и любил больше мир, нежели войну.

 

Магомет был в это время в Лидии (провинция Малой Азии). На третий день после смерти отца его, к нему прискакал вестник из Адрианополя с секретным письмом от главного министра покойного султана, Галиль-Паши. Галиль-Паша советовал ему: «оседлать крылатого пегаса», и не теряя ни минуты, лететь в Адрианополь, потому что у турок, после смерти султана, всегда бывает возмущение войск, особенно янычар (особый род турецкого войска, которого теперь нет), и разные беспорядки. По этой причине о смерти Мурата никому не говорили и скорее отправили тайно письмо в Магомету.

 

Магомет буквально исполнил совет Галиля: он сел немедленно на арабского бегуна и без свиты ускакал с несколькими телохранителями. Окружившим его вельможам он сказал коротко: «Кто меня любит, за мной!» Он ехал так скоро, что служители не могли его догнать, и он должен был ждать их не европейском берегу два дня.

 

В Адрианополе действительно вспыхнул бун янычар; но скоро явился Магомет, и все успокоилось. На другой же день он принял от всех присягу, сидя на отцовском престоле. Магомет прилежно занялся устройством своего государства. Прежде всего он принял казну отца, полную золота, серебра и драгоценных камней. Потом он обратил внимание на войско и двор. Он наказал многих взбунтовавшихся янычар и переменил у них начальников; двор же свой значительно уменьшил, чтобы не было лишних расходов; при Мурате двор состоял из огромного множества людей, совершенно бесполезных. У Магомета был младший брат, которого он приказал умертвить; это для того, чтобы брат этот не вздумал потом отнять у него престола: таков обычай у турок.

 

Успокоив таким образом все дома, Магомет хотел как можно лучше устроить дела со своими соседями, чтобы и с этой стороны все было спокойно. А дела эти были не совсем хороши – все соседи были враги турок и выжидали только случая, чтобы с ними разделаться за старое. В Европе для турок были страшны латинцы, старые их враги, а в Азии – множество диких полчищ, поднятых монгольским нападением. Из латинцев особенно опасен был Иоанн Гунниад (по-восточному Янко), король Венгерский, и сербы; в Азии – Караман, предводитель одной дикой орды. Со всеми вдруг нельзя было воевать, и потому Магомед искал мира с более опасными неприятелями. Мачиху свою, принцессу Сербскую, он отправил к отцу с величайшей почестью. С Иоанном Гунниадом заключил перемирие на три года.

 

Но могла быть еще большая опасность со стороны Византии, если бы она заключила союз с латинцами. Этого Магомед очень боялся, но это пока она не сделала, потому что, как мы уже видели, Константин послал в Адрианополь посольство с поздравлением. Магомед был очень доволен этим, и тут же поклялся соблюсти с греками вечный мир и согласие, и платить Византии ежегодно 300,000 аспров (13.000 руб.сер.) на содержание одного турецкого принца, который жил в Константинополе.

 

Из всего этого видно, что по смерти Мурата и вступлении на престол Магомета, турки жили с греками так же мирно, как и до этого. Может быть так было бы долго, если бы Константин не сделал той ошибки, о которой мы говорили выше – если бы он всегда думал, что от латинцев ничего не будет доброго.

 

Магомед, видя, что в Европе все спокойно, отправился в Малую Азию, чтобы усмирить Карамана, которого он и действительно зажал в горы и стеснил так, что тот стал просить мира. Но на мир Магомед конечно бы не согласился, и вероятно скоро бы совсем уничтожил своего врага, если бы не прибыло вдруг из Константинополя посольство. Магомед угадывал, зачем оно приехало, и  - ему было не до Карамана.

 

Мы уже говорили, что Константин вступил в отношения с латинцами, почему в последствии и приехал в Византию Исидор. Под их влиянием Константин решился разрушить мир с турками. Незадолго до того времени он короновался императорскою короною, и по этому случаю отправил послов в Азию к Магомету II известить его о своей коронации и требовал удвоения дани, которую турки платили на содержание турецкого принца (о котором мы говорили выше).

 

Магомет приказал своему министру Галиль-Паше выслушать, чего делают послы. Послы сказали, что к Урхану – так назывался тот турецкий принц – приходит множество друзей, что ем нужны деньги, которых у него нет, нет даже и у Константина; - «потому», сказали наконец послы, «выбирайте одно из двух: или вы должны платить двойную дань или мы выпустим Урхана».

 

Это требование однако не имело основания. Урхан, царского рода, был дальний родственник Магомета и враг его, и потому мог стараться свергнуть его с престола и сделать султаном на его место, - и для этого-то Урхана Магомет должен был давать больше денег, чтобы сделать его сильнейшим и опаснейшим для себя! Но требование это, без сомнения, выдумали латинцы, чтобы скорее разгневать Магомета, и заставить его объявить войну.

 

Галиль-Паша был другом греков; они даже получал от них жалование за то, чтобы помогал им защищать их при Турецком дворе, - но и Галиль даже, услышав эти дерзкие слова, с негодованием воскликнул:

 

«Безумные греки! Я вижу вашу хитрость и понимаю ее. Откажитесь от ваших намерений, пока не поздно. Покойный султан был кроткого и миролюбивого характера; а этого вы еще, видно, не знаете. Если и теперь Византия уйдет от его рук, то я и тогда скажу, что верно Богу угодно отложить на другое время наказание за ваше вероломство. Глупцы! Еще двух дней не прошло, как вы клялись свято соблюдать договоры; еще чернила не успели засохнуть на вашем трактате, а вот уже вы прошли всю Анатолию и явились в Фригию (две провинции в Малой Азии), думая испугать нас мечтами своего воображения. Но мы ведь не дети, лишенные сознания и силы. Если вы можете сделать что-нибудь против нас, делайте! Но знайте, что вам не будет удачи, и вместо возвращения потерянного, вы потеряете и то, что у вас еще оставалось!» Но, к несчастью послы не послушались умных слов Галиля и настаивали на своем, так что Галиль, несмотря на свою дружбу к грекам, должен был с точностью донести обо всем султану.

 

Магомет II, узнав требование греков, закипел страшным гневом: «ему уже представилось», говорит один историк, «как византийцы призывают латинцев, как они выпускают Урхана». Он скрыл свою досаду и велел позвать к себе Карамана. Чтобы наказать греков, Магомет должен был помириться с Караманом. Он говорил послам сначала строго, чтобы они не подумали, что он боится их, а потом ласково объявил, что согласен на мир. Потом он призвал послов византийских и кротко сказал им: «Я скоро возвращусь в Адрианополь; там вы представьте мне снова всё, что угодно требовать от меня его величеству; я со своей стороны готов исполнить ваши требования». С этими словами он отпустил послов обратно.

 

Магомет понимал, что тут виноваты не греки, а латинцы, которые настроили их против турок; он понимал также, что латинцы вовсе не думали о том, чтобы Византия осталась независимой, чтобы спасти ее от турок, но что латинцы думали о том, кто должен владеть Константинополем: они или турки? Магомет уже конечно желал лучше овладеть им сам, чем уступить его латинцам; он был уверен, что от латинцев никогда не будет покоя, и что они до тех пор будут защищать и любить Византию, пока не возьмут ее сами, - потому-то и решился помешать им во чтобы то ни стало.

 

Магомет был так занят этой мыслью, что думал ни о чем больше и не спал целые ночи.