Читатели наши могу спросить, почему Магомет II так долго не хотел сделать штурма и почти целый май только бомбардировать Константинополь? Как могла придти в голову мысль отступить от города. Когда у него были огромные флот и армия? И каким образом крошечный Константинопольский гарнизон мог сопротивляться целой силе турецкой?

 

Чтобы понять, почему все это так случилось, мы посмотрим, что делалось в это время внутри турецкого лагеря, а именно в самом диване, т.е. совете султана.

 

В турецком лагере греки имели много друзей (как об этом мы уже говорили в первой части), и самый сильный был визирь (т.е. министр) Галиль-Паша, которого боялся сам султан. Вот этот-то Галиль-Паша уведомлял греков обо всем, что хотел сделать султан, а самое турецкое войско он старался уверять, что Византии нельзя взять, что турки здесь все погибнут, и проч.; даже говорил это самому султану и пугал его разными способами. Так, например, он распустил ложный слух, что Гунниад Венгерский идет с огромной армией к Константинополю; это перепугало многих, и многие начали обвинять султана в упрямстве, что он не идет от Константинополя, что он хочет погубить всех турок. Потом явилось однажды в небе над Константинополем сияние. Известно, что турки очень суеверны, и потому Галиль-Паша уверил их, что это очень дурной знак для них. Все это так смущало турок, что даже сам Магомет начал бояться и решился оставить Византию.

 

В нерешительности, Магомет II, несмотря на то, что штурм был объявлен, не знал еще что делать, и собрал диван за два дня до штурма. В этом диване Галиль-Паша, с печальным лицом, начал еще более устрашать султана тем, что западные христиане могут придти на помощь Византии и могут не только заставить турок отступить, но и совсем выгнать их из Европы. Он окончил свою речь так: «Я давно уже тебе предсказывал дурной конец войны, и часто потом повторял тоже самое, но ты меня никогда не слушал; наконец теперь еще раз умоляю – отступить, чтоб не случилось с нами чего-нибудь хуже!»

Едва окончил свою речь Галиль-Паша, и уже султан хотел последовать его предложению, как другой визирь Соган-Паша, враг Галиля, встал и воскликнул:

 

«Что тебя так встревожило султан? Откуда твой страх и что за черные мысли овладели тобой? Да будет с тобой Аллах! Успокойся! Или ты не видишь, как многочисленно твое войско? В древности Александр Македонский не имел столько войска, как ты, ни такого оружия, а он завоевывал весь мир! Что же касается до западных союзников Византии, то я не верю и не думаю, чтобы мог явиться флот из Италии…» Тут Соган начал доказывать, почему флот из Италии не может придти в Византию; он говорил, что там государства небольшие и те живут между собой в ссоре; а если-бы и помирились и пришли на помощь Византии, то и тогда бояться их нечего, так как войско у них небольшое и ничего не может сделать огромной турецкой армии, и проч. Он заключил свою речь словами: «Не теряй, государь, надежды; нам нет причины бояться опасности, если только не пришлет ее сам Аллах. Будь мужествен и бодр и прикажи по прежнему обстреливать город.» Эта речь так ободрила султана, что он повторил свой приказ о последнем приступе.

 

Галиль-Паша, рассерженный и пристыженный, дал знать императору обо всем, что случилось у них в лагере; он просил его не опасаться, быть спокойным, и советовал расставить по стенам самую сильную стражу.

 

И турки и греки стали готовиться к страшной ночи.

 

По окончании военного совета, Магомет II приказал вечером 26 мая развести на всю ночь огни, а следующий день провести в посте и молитвах.

 

Тысячи огней загорелись в турецком лагере и на турецком флоте. Жители Византии сначала думали, что у неприятеля случился пожар, и с радостью выбегали на стены. Но когда услышали песни и пляски турок, несчастные скоро поняли, что это веселье не на радость грекам.

 

Вечером 28-го мая Магомет II приготовил войско и флот к битве. После ужина он объехал всё войско и ободрял его. «Конечно,» говорил он, «многие из вас падут, но пусть они помнят слова пророка: кто умрет в сражении, тот будет в раю с Магометом; тем-же, которые переживут победу, я дам двойное жалование до конца их жизни; после взятия города я предам его вам на разграбление на три дня: золото, серебро, одежды – все это ваше!» Обрадованные солдаты громко отвечали в знак одобрения: «Аллах! Аллах!...»

В то же время в Византии происходили другие сцены. Видя все приготовления многочисленных неприятелей, греки полагали надежду только на одного Бога. Епископы, монахи и священник ходили с дарами, хоругвями и образами вокруг стен и со слезами пели: «Господи помилуй!» При встрече все обнимали друг друга и просили сражаться храбро за веру и отчизну. Между тем император расставлял свой гарнизон, который сделался гораздо меньше прежнего: всего воинов осталось до 4000, следовательно во время осады погибло 3000 человек.

 

Константин поставил 3000 человек под начальством Юстиниана у Романовских ворот; при этом главном отряде находился и сам император; Лука Нотара с 500 воинов должен был защищать Влахерну; на берегу Рога были растянуты 500 стрелков.

 

Вот и все войско. Но и в этой горсти людей не было никакого согласия, особенно ненавидели друг друга главные начальники – Юстиниан и Лука Нотара; между ними чуть не дошло до явной ссоры.  Император едва успел помирить их, умоляя действовать согласно, по крайней мерев эту страшную минуту. А чтобы подобные неприятные сцены не повторялись, Константин IX собрал все войско, и греков, и венециан, и генуэзцев, и обратился к Рим с речью, чтобы упросить их дружно защищаться против врагов.

 

Речь эта была очень трогательной; Константин со слезами окончил ее следующими словами: «В ваши руки предаю мой скипетр, вот он: сохраняйте его! На небе вас ждет лучезарная корона, а здесь на земле останется славная и вечная память о вас!»

Единодушный крик: «умрем за веру и отчизну!» был ответом императору; греки почувствовали львиную силу и, обнимая друг друга со слезами, думали уже не о детях, женах и имуществе, но о той славной смерти, которую они готовились принять для спасения отечества. Между тем император отправился в храм св. Софии и, после усердной молитвы, приобщился св. Таин; то-же сделали и другие, и это продолжалось всю ночь.  После этого Константин поехал последний раз во дворец и, собрал своих приближенных, со слезами просил у них прощения.

 

«Кто опишет плач и рыданья», говорит Франца в своей истории, «которые раздались сразу после того по всему дворцу! И каменное сердце не удержалось бы от слез!»

Выйдя из дворца, император сел на лошадь и поехал вдоль стен осматривать стражу: все ворота были заперты и никто не мог ни войти, ни выйти. Но внизу за стенами слышны были голоса и шум: это были турки, которые приготовляли лестницы и другие орудия к приступу.

 

Наконец, при втором пении петуха, турки без всякого сигнала бросили ко рву, полезли на стены, - и для Византии настала последняя минута…